Синопсис
Повествование охватывает период с 1918 по 1935 годы. События происходят в линейной станице Сибирского казачьего войска Усть-Бухтарме и ее окрестностях, на полях сражений граж-данской войны, после поражения и отступления Белой Армии в эмиграции, в Харбине. Главные герои: молодой казачий офицер Иван Решетников, происходивший из небогатой семьи, но су-мевший получить образование в кадетском корпусе и юнкерском училище; его невеста, а потом жена Полина, дочь станичного атамана, учительница станичной школы; Тихон Никитич Фокин, отец Полины, станичный атаман, самое влиятельное лицо и первый богач во всей округе.
Тихон Никитич, предчувствуя слом всего старого мироустройства в России, делает все от него возможное, чтобы сохранить мир в родной станице и окрестностях, и при первом прише-ствии советской власти, и потом, в колчаковские времена, и после краха Белой Армии. Он, что называется, «ужом вертится» чтобы не дай Бог, не вызвать внутреннюю междоусобицу, ту кото-рая уже фактически охватила всю страну. Он прекрасный хозяин и администратор, отличный се-мьянин и хороший отец, но в условиях гражданской войны, оказывается не в состоянии сохра-нить мир и благополучие, ни в станице, ни в собственной семье. Без вины виноватый он попада-ет под все перемалывающий молох и гибнет, также гибнут его жена и сын, а дочь с зятем с отсту-пающей Белой Армией уходят в Китай. Перед тем беременная Полина в стрессовой обстановке, спасаясь от насильника, теряет ребенка. Гражданская война — не знающее границ жестокости бра-тоубийство. Зверствуют и красные и белые, и на той и на другой стороне имеются как одухотво-ренные романтики, так и изверги склонные к садистской жестокости, беспринципные карьеристы для которых «двуногих тварей миллионы – орудие одно».
В эмиграции супруги Решетниковы, в отличие от большинства прочих бывших белогвар-дейцев, не бедствуют, ибо сумели в тайне вывезти некоторое количество не обесцененных денег в золоте и серебре. Более того, Полина становится наследницей умершего у нее на руках купца, отца своей гимназической подруги, потерявшего всех своих близких. А наследство это немалый вклад в харбинском отделении Русско-Азиатского банка. В Харбине супруги покупают хороший дом. Иван становится приказчиком в большой коммерческой фирме, а Полина сотрудницей хар-бинского Беженского комитета. Несмотря на интересную, насыщенную событиями жизнь, супру-гов постоянно гложет тоска по родине, повергают в глубокое смятение известия о мучениях и ги-бели близких, приходящих время от времени из Усть-Бухтармы. Но все несчастья помогает пре-одолеть взаимная, не остывающая с годами любовь. Но, увы, любовь эта не имеет реального во-площения – Полина после выкидыша много лет не может забеременеть.
Роман заканчивается сошествием Божьей Благодати на супругов. В 1934 году Полина, наконец, разрешается девочкой. Именно как знамение свыше воспринимают это Иван с Полиной. Они верят, что дальше у них все будет хорошо, что Бог, наградивший их ребенком, наведет пагу-бу и на ту ненавистную власть, лишившую их Родины и погубившая всех близких. А слова что на границе своими последними снарядами, взрыхлив залпом землю, написали белые артиллеристы: МЫ ВЕРНЕМСЯ, так же воплотятся в реальность и они с дочерью вернутся на горячо любимую ими родину….

Роман предполагает продолжение, но является отдельным, законченным произведением.

ДОРОГА В НИКУДА

роман

(сокращенный вариант)

Глава 1

От Усть-Каменогорска, уездного центра и местонахождения штаба третьего отдела Сибир-ского линейного казачьего войска, добраться до Уст-Бухтармы было непросто. Летом либо на па-роходе по Иртышу, либо больше ста двадцати вёрст через высокогорные перевалы. А зимой, ко-гда, случалось, перевалы засыпало снегом, а на Иртыше не было крепкого льда, весь Бухтармин-ский край фактически был отрезан. В общем, глухомань глухоманью, но жили в этой глухомани казаки, пожалуй, побогаче всех не только в третьем отделе, но и во всём Сибирском казачьем войске. До центра области Семипалатинска от Усть-Бухтармы уже более трехсот вёрст, а до сто-лицы войска Омска, аж свыше восмисот. Потому с февраля 1917, после отречения царя, у усть-бухтарминцев вошло в привычку решать свои дела, не больно оглядываясь, ни на войсковое, ни на отдельское командование.
Усть-Бухтарма располагалась у основания «соска кофейника». Собственно станица раски-нулась на правом берегу Бухтармы, и примерно в версте от Иртыша. Так расположили ее ввиду того, что Иртыш по весне разливался и затапливал до полуверсты поймы. А для удобства паро-ходного сообщения, в качестве станичного аванпорта служила деревенька Гусиная пристань. Там имелся причал, располагавшийся на наиболее высоком незатопляемом месте иртышского побере-жья, сооруженный в свое время для дальнейшей транспортировки баржами доставляемой гуже-вым способом руды с Зыряновского рудника. От станицы сюда вела дорога и мост через Бухтар-му. Иртыш глубок, но не широк, от силы полверсты, а местами и уже. Однако, только правый бе-рег заселён, обжит, распахан, а левый в основном пустынен, хоть тоже уже более полувека вхо-дил в состав России, но его по-прежнему, по-старинке звали киргиз-кайсацким. Правый берег и пойма Бухтармы как будто созданы для земледелия и не только потому, что относительно ровного пространства здесь больше. Направление ветров тут таково, что от прямого «дыхания Севера» эта часть «кофейника» оберегалась, а зимой здесь скапливалось много снега. Благодаря этому, и ози-мые надёжно укрывались, и после снеготаяния влаги в земле хватало, даже если лето выдавалось сухим, а в урожайные годы травы вырастали такие, что сена с одного лета заготавливали на две-три зимы.
Многоснежной выдалась зима и с семнадцатого на восемнадцатый год. Впрочем, озимые осенью семнадцатого засеяли не все станичники, хотя большинство управились. Повезло тем, у кого сыновья служили в первоочередном третьем казачьем полку. Не стали относительно моло-дых первоочередников посылать под пули, и потому полк всю войну простоял частично в Омске, частично на месте своей постоянной дислокации совсем недалёко, в Зайсане, занимаясь обычным «казачьим» делом, охраняя границу с Китаем от хребта Тарбагатай до горного Чуйского тракта. Командование полка, конечно же, шло навстречу и предоставляло служивым отпуска домой в пе-риод сева и уборки урожая. Хуже пришлось тем семьям, у кого казаки служили во второочеред-ном 6-м полку. Как ушли второочередники в пятнадцатом году на Северо-Западный фронт, так с тех пор изредка только в отпуск по ранению приходили, или комиссованные калеки. Среди них насчитывалось и более всего погибших – уже с десяток ещё молодых «второочередных» вдов но-сили в станице черные платки. Не многим более повезло и третьеочердникам, тридцати-тридцатичетырехлетним семейным казакам, служившим в 9-м полку. Эти весь 1915 год пробыли на том же Северо-Западном фронте, а в шестнадцатом их сняли с позиций и бросили против взбунтовавшихся киргиз-кайсацев. Однако и их после подавления восстания не оставили вблизи родных мест, а отправили через Ташкент в Персию, воевать против турок. Оттуда тоже на поле-вые работы не отпросишься. В общем, в тех семьях, где оставались женщины, дети и немощные старики, озимые так и не посадили.
В деревнях у большинства крестьян-новосёлов дела обстояли ещё хуже. Там здоровых му-жиков призвали едва ли не поголовно, и в тылу редко кто оставался. Но в 17 году в армии нача-лось такое дезертирство, что многие вернулись и засеяли свои десятины, в основном втихую, но многие и открыто, в наглую – дескать, никакой власти не боюсь. Но таковых было немного, так что по сравнению с новосёлами усть-бухтарминские казаки зиму переживали куда легче. Многие запас со старых времен имели, да и станичный атаман Фокин всегда оказывал помощь казачьим семьям, оставшимся без кормильцев. Выдавал атаман из войсковых амбаров тех же семян на по-сев, организовывал за счёт станичного правления помощь лошадьми или инвентарём. Ну, а со-всем «плохим», одиноким вдовам, или старикам просто выдавал хлеб и прочее продовольствие. Всё это имелось в распоряжение атамана, так как станица была большой и богатой. До войны здесь почти не было казачьей голытьбы, как на той же Горькой линии, в 1-м и 2-м отделах, Кокче-тавском и Омском. Да и в 3-м весьма «хлебном» отделе, от Павлодара до Зайсана ни одна стани-ца, ни один посёлок не могли сравниться с Усть-Бухтармой, разве что на Бийской линии казаки жили так же хорошо.
Революцию в октябре и новую власть восприняли, в общем, спокойно, никак. Здесь, как и по всей горной Бухтарминской линии ничего не изменилось, атаманы в станицах и посёлках как были, так и остались, никто никого не смещал. Казаки настороженно выжидали, не веря, что эта власть укрепится и продержится дольше, чем свергнутое Временное правительство. Правда, одну инициативу большевиков станичники встретили с радостью, известие, что Россия выходит из войны и демобилизует армию. Это означало, что теперь домой вернутся казаки и с германского фронта, и из Персии, не говоря уж о переждавших всю войну в тылу первоочередниках. Ещё большую радость вызвало это известие в деревнях у новосёлов, хотя там уже и без того многие служивые бросили фронт и, прибежав домой, прятались за печками и по заимкам. А сейчас полу-чалось, что и прятаться не надо, новая власть сама войну прикончила, и дезертиры больше не де-зертиры…

Усть-Бухтарма состояла в основном из добротных пятистенных и крестовых домов, руб-ленных из брёвен лиственницы, имела продольные улицы и поперечные переулки. Улицы начи-нались от крепости и берега Бухтармы и постепенно поднимались вверх на добрые полверсты с лишком. Причём административный и деловой центр получался именно на краю станицы, возле крепости. Он представлял из себя мощёную булыжником площадь, ограниченную с одной сторо-ны большим одноэтажным прямоугольным зданием станичного правления, с другой, каменной церковью с колокольней, с третьей школой, то есть высшим начальным станичным училищем и фельдшерско-акушерским пунктом, с четвёртой осевшим земляным валом крепости. В самой кре-пости находились казённые войсковые склады с провиантом, фуражом, оружием, боеприпасами и амуницией. Этот запас делали на случай, если Бухтарминская линия вдруг окажется отрезанной от основных баз снабжения, например, зимой, и тогда все верхнеиртышские казачьи станицы и посёлки в случае нападения неприятеля из-за границы, или бунта инородцев, вполне могли неко-торое время продержаться и самостоятельно. В крепости постоянно наряжались караульные каза-ки. В войну для этих надобностей использовали «статейников», из тех, кто по состоянию здоро-вья не попал ни в один из полков, выставляемых в военное время третьим отделом: в первооче-редной третий, второочередной шестой, третьеочередной девятый. Вплотную к площади примы-кали и прочие «казённые» здания, почты-телеграфа, государственной сберегательной кассы, та-можни, ну и частные заведения — лавки, цирюльни, трактир, пара кабаков, постоялый двор. Всего населения в станице более трёх тысяч душ обоего пола, причём казачье сословие составляло более двух третей. Остальные, это всевозможные мещане-ремесленники, новосёлы, батрачившие у за-житочных казаков. Ну и особая каста, это немногочисленные чиновники почты и телеграфа, во-лостного управления, отделения областного банка, учителя, приказчики, ведавшие принадлежав-шими семипалатинским и усть-каменогорским купцам лавками и складами товаров, приемными пунктами по скупке хлеба, пушнины, рыбы, мёда, сплавляемого по Бухтарме и Иртышу леса…

Февраль, безоблачное небо, солнышко вроде бы пригревает, но относительно тепло только под его лучами, а так зима ещё в силе. Потому в станичном правлении все печи хорошо про-топлены. В кабинете атамана тепло и уютно. Место на стене, где ещё год назад висел портрет государя-императора, сиротливо пустует. Команды «вешать» Керенского из штаба отдела за всё его недолгое время правления так и не поступило. Тем более сейчас, не поймёшь, что за власть там в Питере. Да и в непосредственной близости, в уездном центре Усть-Каменогорске, так же как в Семипалатинске и Омске не то двоевластие, не то троевластие. Тут тебе и большевики со своим Совдепом, и городские думы и войсковые и отдельские штабы по прежнему функциони-руют… В кабинете сидит станичный атаман Тихон Никитич Фокин и диктует, притулившемуся к углу его большого стола станичному писарю, расписание несения караульной службы в крепости резервными казаками. Ох, какую головную боль вызывает это занятие у атамана. Ослабла дисци-плина хуже некуда, и что самое страшное этот разброд принесли с собой казаки, демобилизован-ные из боевых полков, то есть не зелёные первоочередники, а уже заматеревшие, прошедшие ог-ни и воды вояки. Казалось, наоборот, должны быть закалены и блюсти службу и дисциплину, ан нет, словно подменили лихих рубак, рассуждать научились, обсуждать приказы начальства. Вот и сейчас, вроде уж некоторые отдохнули, по месяцу и более, как домой вернулись, пора уж и в ста-ничную службу впрягаться, раз в месяц сходи в караул. Куда там… орут, аж пена изо рта: пущай и дальше статейники отдуваются, оне тут баб целых три года щупали, пока мы в окопах гнили и в пинских болотах мошкару кормили, пули германские грудью принимали, потом киргизей по сте-пу гоняли. Нет, конечно, второочередников и третьеочередников понять можно, но молодёжь, ко-торая всю войну в 3-м полку в Зайсане да Омске прохлаждалась, и эти откуда только гонору набрались. Недаром его в штабе отдела предупреждали, казаки из полков возвращаются разбол-танные, распропогандированные. Это ещё полбеды, разболтавшихся со временем подтянуть мож-но, стариков, отцов на них настропалить. Страшно другое, непонятно что творится с властью, у кого она? То, что Керенский слабак и долго не протянет сразу было ясно. Но что за гуси эти большевики? Про них всякие противоречивые слухи ходили. В Питере они вроде крепко сели, а вот на местах полная неразбериха. Что творится в Омске, Семипалатинске – совершенно непо-нятно. В Уст-Каменогорске образовался большевистский ревком и в декабре арестовали атамана 3-го отдела генерала Веденина, непосредственного начальника Тихона Никитича. Потом уже в январе его отбили тамошние казаки и офицеры, разоружив красногвардейцев, конвоирующих ге-нерала в Семипалатинск. В самом областном центре тоже не поймёшь, какая власть. Но если ве-рить путаным телеграммам, вроде бы городское земское собрание, с помощью опять же казачьих дружин, пресекло все попытки тамошних большевиков взять в городе всю власть. Потому, чего ожидать в ближайшем будущем совершенно неясно, а раз так, то и флаг на крыльце правления пока лучше никакой не вывешивать.
Статейники, видя, что фронтовики отлынивают от внутристаничной службы, тоже зароп-тали. Ох, много нервов стоило Тихону Никитичу в последнее время исполнение его должност-ных обязанностей, за все десять лет, что он атаманствовал, не было так тяжело. А тут ещё на слу-жебные заботы наложились и семейные. Сын Владимир, кадет 5-го класса омского кадетского корпуса, когда в августе прошлого года уезжал после летних каникул, никто и помыслить не мог, что в стране за столь короткое время случится столько событий, после которых отец стал не на шутку беспокоиться за его судьбу. С Омском связи фактически нет, по слухам там идёт борьба между совдепом и войсковым правительством. Очень боялся Тихон Никитич, что погонит какая-нибудь дурная голова мальчишек на убой, или они сами полезут куда-нибудь на рожон. Потому, он чуть не каждую неделю писал письма своему бывшему полчанину штабс-капитану Боярову, офицеру- воспитателю Владимира, заклинал, просил, чтобы сберег сына. Слава Богу, дочь Поли-на здесь, дома. Впрочем, с некоторых пор пристрастившийся к собиранию книг и чтению худо-жественной литературы Тихон Никитич, не раз сам себе цитировал Грибоедова: что за комиссия создатель, быть взрослой дочери отцом. И за дочь тоже голова болит, хотя вроде бы всё у неё в порядке, закончила в прошлом году гимназию, да ещё и педагогический класс при ней, сейчас полноправная учительница в высшем станичном начальном училище. Вон она, кажется, её платье мелькает в больших школьных окнах. И с ней тоже немало нервов пришлось истрепать Тихону Никитичу. Чуть не всё станичное общество, особенно старики и старухи осуждало Полину, когда она, ещё будучи гимназисткой, приезжала на каникулы из Семипалатинска, и вела себя не как положено скромной девице. Нет, никаких моральных норм Поля не нарушала, но вот любила одеваться, да так!… Из Семипалатинска таких платьев навезёт, да нарядится, что вся станица по-том с полгода судачит про ту срамоту. Или перешьёт его старые с лампасами шаровары под себя, вскочит на коня и носится по станице и окрестностям сломя голову. Не раз потом жалел Тихон Никитич, что подарил дочери жеребца-трёхлетка. Он то думал, что она чинно, как барышня будет ездить в дамском седле, боком, в длинной юбке, а она в перешитых шароварах, в казачьем седле, верхом. Или, опять же из Семипалатинска привезла лыжный костюм и зимой придумала на лы-жах кататься там, где все на санках катаются, прямо с крепостного вала вниз по береговой круче на лед Бухтармы. Ну, где ж это видано, чтобы девица, как постреленок какой себя вела, да еще костюм этот почти облегающий ее. Конечно, тут мать слабину дала, хорошая его Домнушка и хо-зяйка, и жена, но не хватает ей твёрдости характера дочь в строгости держать. Ну, а он, что он, он бы конечно мог цыкнуть, или даже ногайкой стегануть, но отцовская любовь, проклятущая, не позволяла ни того, ни другого. А она, хитрющая девка, знает эту слабость отца и пользуется. Но вот, кажется, в последнее время, став учительницей, дочь несколько остепенилась, появилась у неё своя служба, заботы, и одевается вроде скромнее и не так ярко. Наконец, поняла, что когда идёт война, предаваться веселью не по совести, да и сама уже который год ждала своего неофи-циального жениха, потому и ей не до нарядов и скачек стало. И вот, в январе дождалась, вернулся её суженый, сотник 9-го полка Иван Решетников. Помотало Ивана, сначала на Северо-Западном фронте воевал, потом полк сняли с фронта и перебросили в Семиречье подавлять бунт киргиз-кайсацев, оттуда отправили в Персию… Но, слава Богу, в этом году, вскоре после святок, исху-давший, почерневший от южного солнца, но живой и здоровый Иван вернулся в станицу. Это означало, что уже в этом году можно и свадьбу справить. Вот, только бы никакой заварухи за это время не случилось, чтобы и сын спокойно учёбу продолжил, и дочь благополучно замуж вы-шла…

2

Над Россией атмосфера неопределённости, неуверенности, предчувствия чего-то неотвра-тимо ужасного. Не успела кончиться одна война, а тут уж грядёт другая. То там, то там вспыхи-вают беспорядки, третья за год власть не казалась прочной и долговременной. Страну, как слепя-щий промозглый дурман, всё более охватывала анархия, такая желанная для особей рисковых, лихих, бесшабашных, и такая ужасная, губительная для тихих, смирных обывателей. Но в это предчувствие так тяжело поверить, даже будучи в здравом уме, а уж находящимся в состоянии любовной эйфории тем более, ведь для влюблённых весь мир, что там не творись, кажется пре-краснейшим из миров.

Верстах в шести на север от Усть-Бухтармы долина заканчивалась. Горы словно сговорив-шись «пошли навстречу друг-дружке», и Иртыш тёк уже не по равнине, а прорезал горы, сужав-шие его пойму почти до самых берегов. Середина февраля, горные склоны заснежены, лишь ме-стами зеленеют хвоей сосновые перелески. По распадкам то вверх, то вниз петляет хорошо нака-танная полозьями саней дорога, по дороге…
По дороге во весь опор несутся два всадника, причём один заметно отстал в безуспешной попытке настичь второго. Вдруг, перед крутым подъёмом передний всадник осадил коня, обер-нулся и со звонким смехом, отзывающимся в горах эхом, стал поджидать отставшего товарища:
— Что, догнал!?
Голос высокий, белая папаха одета не по мужски, а как носят шляпку модницы, из под неё перекинута вперёд на грудь толстая тёмно-русая коса. Отороченный белой шерстью под цвет па-пахи короткий полушубок узок сверху, топорщится на груди, форменные шерстяные шаровары с алыми лампасами слишком уж плотно облегают, круглятся на широких бёдрах. Сапоги явно сши-ты на заказ, подошвы чрезмерно маленькие, почти детского размера, а голенища как будто от дру-гих сапог, туго охватывают далеко не тонкие икры… Да-да, это вырядившаяся в казачью форму женщина, вернее девушка с приятными, нарумяненными лёгким морозцем и встречным ветром щёчками.
Наконец, подскакал и второй всадник. Ну, у этого всё как положено: офицерская, но без кокарды папаха надвинута на глаза и чуть скошена, полушубок длинный, почти до колен и ото-рочен неброской серой шерстью, он плотно облегает кажущиеся от немалого роста всадника не очень широкими плечи, и по «конусу» сбегает к узким бёдрам, шаровары заправлены в сапоги большого размера. То есть всё строго наоборот, как и положено Божьим промыслом при сотворе-нии мужчины и женщины. И в лицах молодых людей наблюдалась та же естественная противо-положность, что делала их обоих по-своему очень привлекательными. Лицо девушки округло-румяное, с мягким переходом от щёк к подбородку, как бы всё озарялось весёлым блеском боль-ших карих глаз, светившихся таким счастьем, какое бывает только у по настоящему «без ума» влюблённой. Лицо молодого казака, напротив, аскетически худо, обветрено, а подбородок твёрд, с хорошо проявленной «волевой» впадинкой посередине. Глаза же выражают определённую оза-боченность – по всему он не разделял беззаботного веселья и беспечности своей спутницы.
— Поля, надо ворочаться… больно далёко мы от станицы заехали,- Иван колючим взглядом шарил по окрестным склонам гор, пологими уступами возвышающимися по обе стороны дороги.
— Ну вот, здравствуйте, я вас не узнала! Тут же нет никого, чего ты опасаешься? И потом, Ваня, сколько тебе говорила, неужели тебя не учили, разве так можно говорить, ворочаться? Го-ворить надо возвращаться,- Полина вновь беззаботно рассмеялась, и чуть тронув коня, подъехала к Ивану сбоку вплотную.
— После учёбы я, знаешь ли, сначала на Германской больше года, потом за киргизами по Семиречью гонялся, а потом аж до Персии и назад съездить успел. Так, что извиняйте Полина Ти-хоновна, там мне не до грамоты и манер было. Чуть не всю науку из головы вышибло… грязь, вши да кровь, — с раздражением отреагировал на замечание Иван.
— Ну, ты что… обиделся? Не надо Вань, я ж не со зла,- улыбка Полины приобрела винова-тый оттенок.
— Да, не обиделся я. Но ты уж больно весёлая. Куда несёшься-то, я ж не угонюсь за тобой. Твой-то «Пострел» вона каковский, молодой, да на вольном овсе, а моя кобыла, сама знаешь, уж четвертый год под седлом, да на плохом корму. Всё что мне там досталось, то и она пережила. Знаешь, сколько ей? Одиннадцатый год уже пошел…. Ты же что обещала? Что не далёко поедем. Я вон даже оружия с собой никакого не взял,- укорял Иван Полину, в то же время, продолжая с тревогой обозревать окрестности.
— Ну не дуйся Вань. Забылась я как-то. Ну прости… Дай-ка я тебя лучше поцелую,- с этими словами девушка, привстав на стременах потянулась к Ивану, обняла его и приникла губами в долгом поцелуе.
Строевая кобыла Ивана, была куплена отцом у киргизов-конеторговцев сразу после его выпуска из Оренбургского юнкерского училища. Уже тогда не больно молодая, тем более сейчас, после трех нелегких военно-походных лет… Кобыла Ивана недовольно прядала ушами, чувствуя всё увеличивающееся на неё давление, по мере того, как Полина переносила тело со своего коня, опираясь на Ивана. Ну, а когда девушка, крепко обхватив любимого за шею, вдруг, разом, выпро-стала обе свои маленькие ступни из стремян и ловко перескочила из своего седла на круп кобылы Ивана, ему за спину… Тут уж заслуженная боевая подруга сотника аж чуть присела на задние но-ги и издала возмущённый храп. Зато, оставшись без всадницы, жеребчик радостно заржал, звеня освободившимися от натяжения удилами.
— Ты что делаешь… Поля… с ума сошла… упасть ведь можем!- пытался уже сквозь соб-ственный смех изобразить сердитость Иван, но ощущая прижимающуюся к нему сзади Полину, а потом и опоясавшие его её ноги… Он чувствовал через два полушубка и двое шерстяных шаро-вар изгибы и жар чуть не всего её тела.- Поля, перестань… упаси Бог, если кто увидит…- при-глушённо шептал Иван.
Тем временем кобыла, наконец, обрела более или менее устойчивое положение под двумя всадниками. Иван же, бросив поводья, ласково погладил ноги девушки, затем, вдруг, отведя руки назад одновременно крепко, но не больно шлёпнул её по бёдрам. Этим «манёвром» он освобо-дился от такого приятного для него «пояса» и, мгновенно перенеся свою ногу вперёд через луку седла, спрыгнул с бедолаги-лошади. Полина тут же перескочила с крупа в освободившееся седло, при этом её ноги не доставали до стремян, рассчитанных на значительно более рослого всадника.
— Папа никогда не позволяет мне садиться на своего строевого коня… Ну, как я на твоём?- Полина вскинула голову, сдвинула папаху набекрень, выпятила и без того высокую грудь.
Кобыла явно не одобряла, что в седле оказался не её хозяин, и нервно прядала ушами.
— Лихой казачок, только в заду уж больно тушист, и ноги надо сильнее сжимать, а то из седла вылетишь,- Иван взял нервничающую кобылу под уздцы.
Полина в ответ вновь звонко раскатисто рассмеялась, откинувшись на заднюю луку седла.
— Ты что, как смешинку проглотила,- Иван успокаивающе поглаживал по холке кобылу, которая так и не могла привыкнуть к мотающейся в приступах смеха всаднице.
— Проглотила,- девушка, бедово вспыхнув глазами и наклонившись к уху Ивана зашепта-ла,- А я не могу сжимать… когда ты рядом, они у меня сами-собой… слабнут,- и тут же, отпрянув, вновь зашлась смехом.
— Ну, ты… Поль… ну разве ж можно,- смущённо и зачем-то глянув в очередной раз по сто-ронам, хоть вокруг насколько хватало глаз никого не было, заулыбался Иван.- Вот бы сейчас тебя папаша твой послушал, или благочинный отец Василий. Так бы наверное с амвона и навернулся. Или твои гимназические… как их, классные дамы.
— Вот, уж насчёт наших классных дам ты сильно ошибаешься. Среди них такие попадались, чего только не повидали, и где только не побывали, и актёрки дешёвых театров, и циркачки. А про одну, что нас в 6-м классе вела легенды ходили, про любовников её… Ладно, сними меня скорее, а то кобыла твоя уж больно ревнует,- Полина вновь обхватила Ивана за шею и пружини-сто спрыгнула на снег.- Если хочешь знать, в своём классе я одна из первых скромниц считалась. У нас там такие девы водились, и курили, и кокаин нюхали, а уж на язык… Помнишь Скуридина, миллионщика, судовладельца. Так вот, я вместе с его единственной дочерью училась, и эта наследница несметных капиталов мечтала в каком-нибудь варьете плясать, и за жизнь никак не меньше тысячи любовников иметь.
— А ты о чем мечтала?- Иван крепко держал девушку за локоть и, приблизив лицо к её косе, намеревался потереться своей гладко выбритой щекой о её волосы, вдохнуть их запах.
— Ты же знаешь… Зачем спрашиваешь? … Ой, щекотно!
Они опять слились в долгом поцелуе. Жеребчик нетерпеливо пританцовывал поодаль, и словно зарядившись наглядным примером людей, заржал и стал забегать за смирно стоявшую ко-былу. Но едва он приблизился к её хвосту, та не проявила встречного чувства, а взбрыкнув, ото-гнала ухажёра, при этом рванув повод в руке хозяина. Иван был вынужден оторваться от Поли-ны.
— Ну-ка ты, не балуй… Гляди-ка Поль, твой-то «Пострел» разыгрался, а моя себя блюдёт, не подпускает.
— Да пусти ты её, пусть на воле побудет… она ж не убежит,- Полина отошла с дороги, за-черпнула пригоршню снега и прижала её к своим «горевшим» щекам.
— Нет Поля… некогда разгуливать, лучше поедем назад. Погода вон портится, к вечеру не иначе пурга разыграется.
Иван не отпуская своего повода, тут же ловко поймал за уздечку не оставлявшего попыток ластиться к его кобыле жеребчика Полины и подал её девушке:
— Держи. Давай сесть подсоблю.

Назад ехали неспешной рысью. По дороге встретили обоз из трёх саней. То были рыбаки из новосельской деревни Селезнёвки, ездившие ставить сети в полынье. Когда всадники проез-жали мимо, рыбак на задних санях с недобрым весельем подмигнул второму:
— Ишь, жених с невестой жирятся…
— А, что разве там баба была верхом?- удивился второй.
— А ты, что не разглядел что ли? Зенки-то протри. Дочку что ли атаманскую не узнал, учи-телку из станицы? А с ней ейный жених, сотник. С фронту недавно воротился. Вот оне и гуляют на радостях. Осенью вроде свадьбу играть собрались.
— Казаки им што, оне хозява, что хотят то и делают, тем боле которы в атаманы, да в офице-ра вышли. Вона у их и девка штаны с лампасинами напялила, верхом ездит и никто ей, бессты-жей, слова сказать не смеет,- включился в разговор третий пассажир саней.
— Ничего, и нашенское время не за горами. Вона чего мужики, что с фронту повертались говорят. Там этих офицеров оне как косачей стреляли. Сейчас всё перевернуться должно. В Рос-сее, говорят, уже всех этих знатных да богатых к ногтю. Тама рабочие, голытьба всю власть себе забрали. И в Семипалатном и Уст-Камне совдепы. Скоро и у нас такое будет, всех гадов, живо-глотов к ногтю…

3

Степан Решетников пришёл домой в преддверии марта. Ехал Степан с попутным санным обозом. Явился уже под вечер, запорошенный снегом, в старом тулупе, без погон, в вылинявшей солдатской папахе и драных сапогах, один из которых был подвязан тесёмкой. По виду дезертир-оборванец, а не вахмистр доблестного Сибирского казачьего войска. И даже когда Степан снял свой неприглядный тулуп, под ним не оказалось ни гимнастёрки, ни шаровар с лампасами.
— Ты эт, что, сынок… тебя с вахмистров-то разжаловали, или как? – слегка омрачилась ра-дость отца.
Степан хотел что-то ответить, но мать, уже утершая слёзы счастья, замахала на Игнатия За-харовича руками:
— Ладно, отец… потом допрос учинять будешь, он же уставший, с дороги, и ранетый был. Садись сынок, отдохни, а я сейчас мигом на стол соберу, мы как раз вечерять собирались… Ра-дость то, слава те Господи… А разговоры говорить потом будете.
Лукерья Никифоровна обычно не перечила мужу, ибо с детства воспитывалась в суровой семейной обстановке, которую в её отчем доме завёл отец, крутой по нраву казак, не раз до полу-смерти полосовавший мать Лукерьи ногайкой, за малейшую, по его мнению провинность, типа невкусно приготовленной еды, или не вовремя открытыми перед его конём воротами. После по-чти тридцати лет замужества Лукерья несколько отошла от того, вбитого в неё отцом страха, и уже могла иногда вот так и возвысить голос против главы семейства, который злым бывал только на словах и за все эти годы жену ни разу по настоящему не ударил.
Весь следующий день в доме Решетниковых гуляли, праздновали возращение старшего сына. Пришли соседи, родственники, сам атаман Тихон Никитич наведался, перекрестился на по-темневший киот, сел за стол, принял чарку, отведал приготовленной впрок закуски: ухи из хари-усов, жирных пельменей, запил ячменным пивом. Поздравил отца, мать с благополучным воз-вращением и второго сына, ну и, конечно, расспрашивал самого Степана, прибывшего из «Рас-сеи», о тамошних событиях. Все пили, ели, песни пели… Вот только сам виновник торжества, в отличие от родственников и земляков, радовался своему возвращению как-то через силу, на рас-спросы отвечал уклончиво, что там творится, и кто остался держать фронт против германца, и что за люди эти большевики, скинувшие в Питере Временное правительство… Лишь поздно вечером, когда гости, наконец, разошлись, отец на радостях явно перебравший самогона с пивом повалил-ся спать, а мать с оставшейся ей помогать соседкой принялась убирать со стола, Степан чуть слышно шепнул брату:
— Пойдём Ваня на воздух, покурим… потолковать надо.

Похожи и не похожи друг на друга братья. Оба одинаково рослые, чуть сутуловатые, и ли-цами, хоть и не сильно, но схожи. Но разница, пожалуй, бросалась в глаза сильней на фоне этой общей схожести. Из Степана так и прет простолюдин, о том говорили все его движения, ухватки, манера плевать, сморкаться, лузгать семечки, небрежно бриться, не обращать внимание на грязь под ногтями… Иван отличался от брата как обработанная деталь от необработанной заготовки. Даже его походка, легкая, пружинистая говорила о годах беговых и гимнастических тренировок в кадетском корпусе и юнкерском училище, о постоянных занятиях строевой подготовкой на пла-цу. Она в корне отличалась от тяжелой, приземленной походки Степана. И вообще Иван смотрел-ся подтянутее, собранней, ловчее. Каждое утро он тщательно умывался, брился, его волосы всегда были расчесаны, усы подстрижены, всевозможные угри и тому подобные вещи моментально прижигались и изводились…
Степан вздохнул полный грудью прозрачный морозный воздух, тряхнул головой, так что едва не свалилась папаха. Достал кисет, насыпал махры на заранее приготовленный небольшой прямоугольный листик, нарезанный из газеты, привычно свернул цигарку, закурил. Иван откло-нил протянутую руку брата с кисетом.
— Неужто на фронтах-то так и не выучился курить?- насмешливо спросил брата Степан, и тут же не, дожидаясь ответа, резко сменил направление разговора.- Ты чего весь день молчал как не родной? Вона все пытают, что да как, расскажи да обскажи, а брат родный как сыч ни полсло-ва. Али брезгуешь?- Степан ревностно переживал офицерство младшего брата.
— А чего при всех спрашивать? Мы ж с тобой за весь день вот только одни и остались. А вчера ты уставший был, как поел, так сразу и спать, с утра гости пошли. При посторонних разве всё как хочешь обскажешь?- ничуть не смутился, лишь слегка отстранился от самогонно-махорочного перегара, исходившего от брата, Иван.
— Верно рассудил, при гостях, конечно, всего что промеж родных никогда не скажешь,- Степан в очередной раз затянулся и тут же с отвращением отбросил цигарку.- Век бы этой махры не пробовал, а куда денешься, хорошего табаку сейчас днём с огнём… Пойдём-ка Ваня, знобит меня что-то, не иначе в дороге застудился. После этого ранения я вообще к холоду чувствитель-ный стал,- Степан передёрнул плечами в накинутом отцовском полушубке и направился в дом.
В сенях, во тьме, чуть подсвеченной лунным светом из небольшого оконца, они сели на лавку. Иван испытывал некую неловкость, как это всегда бывало в последние лет пятнадцать, ко-гда они вот так встречались после долгих разлук. Иван, с десяти лет отданный в кадеты, приез-жал домой только на каникулы, и всегда чувствовал ревностное отношение Степана. Как так, ты меньшой брат, а будешь офицер, ваше благородие, тебя ожидает интересная, чистая жизнь, служба в различных местах Империи, возможно в больших городах, столицах. А я останусь в казачьем сословии и после четырехлетней действительной службы, выйду на льготу, вернусь в станицу и буду заниматься тем же, чем и отец, пахать, сеять, ходить за скотом. Потом, когда Степан, едва женившись, служил действительную, охранял границу с Китаем, братья вообще несколько лет не виделись. Отпуска рядовым казакам не полагались. Даже жену, умершую в родах, он не смог по-хоронить, не успел к третьему дню. После кадетского корпуса Иван поступил в Оренбургское ка-зачье юнкерское училище, Степан же продолжал служить и пришел домой, когда Иван уже закан-чивал учёбу и, казалось, братья, наконец, встретятся после многолетней разлуки. Но Иван сдавал выпускные экзамены в июле 14 года, тут началась война. Домой после выпуска в свой укорочен-ный по случаю войны отпуск, он приехал в августе, когда Степана уже мобилизовали во второ-очередной 6-й полк. Их единственная за все последние семь лет встреча произошла ранней вес-ной того же 14 года, когда Иван приезжал на пасхальные каникулы. И здесь Иван не мог не уви-деть, как завидует ему брат. Чтобы как-то сгладить неловкость, разрушить незримо возникшую меж ними стену, Иван брался за любую самую грязную работу по дому, помогал отцу сено возить, вызывался чистить скотный двор. Степан в ответ лишь посмеивался, качал головой, как бы гово-ря: эдак в охотку можно поработать, зная, что через неделю уедешь, и всё это забудется, а вот так, зная, что такая работа тебя ждёт всю жизнь, каждый день. Не говоря ничего вслух, Степан более всего завидовал тому, что брат, получив офицерский чин, становится обер-офицером, то есть личным дворянином, а если выслужит чин полковника, тогда станет и потомственным, то есть и дети его будут дворянами. В Российской империи быть дворянином, представителем высшего со-словия, значило очень многое, это совсем другие права и свободы, другая жизнь. И даже сейчас, когда эта сословная градация, вроде бы уже ничего и не значила, Степан не мог изжить своей за-старелой неприязненной зависти к брату.
— Гляжу ты из полка с тем же конём пришёл… Неужто сохранить смог кобылу свою?- Сте-пан спрашивал без всякого выражения, чувствовалось, что ответ на этот вопрос его совсем не ин-тересует.
— Сам удивляюсь, тысячи вёрст мы с ней прошли, и в строю, и в эшелонах, и в боях, а ни я, ни она, ни пули, ни картечины не словили. Видать Бог спасал,- с теплотой в голосе, оглянувшись в сторону конюшни, произнёс Иван.
— А вот моего строевика и меня не спас,- зло отреагировал Степан. В 16-м годе под Пин-ском в атаку шли. Впереди снаряд разорвался, жеребец мой как подкошенный рухнул, а я кубарем через него. Подошёл, хрипит, изо рта пена кровавая, и рана во лбу. Осколок угодил. Пристрелил. Вот так… Потом мне другого коня дали, из под убитого. Неплохой конь был, не неук, быстро я с ним совладал. Но тут уж мне не повезло, шрапнелью в самую грудь угораздило. На излёте видать была, шинель с гимнастёркой наскрозь, а грудь только сверху, до сердца не достало, зато сразу в пяти местах. Но из седла взрывной волной вынесло, да об пень, всю спину разодрал, ещё головой шарахнулся и сразу в беспамятство. Очухался, когда уж в госпиталь везли. Ну, а у тебя-то как служба сложилась? Слышал, помотало тебя, опосля того как ваш полк с германского фронту сня-ли, мир-то посмотрел.
Степан спрашивал опять с некоторой долей зависти, дескать, и здесь брату повезло больше чем ему, безвылазно просидевшему всю войну в пинских болотах. Иван понимал настроение бра-та и отвечал с лёгким раздражением:
— Посмотрел Стёпа… лучше бы и не смотреть такой мир, а там же на германском фронте в нашей бригаде остаться. Тогда уже с сентября прошлого года в Семипалатинске был, а в декабре дома, и всей этой мерзости не видел бы.
— Да ну, это ты брат брешешь. На германском ить и убить могло запросто, а здесь-то, про-тив киргизей полегшее. Да, и поинтересней поди, чем там комаров кормить, да от артобстрелов хоронится,- не согласился Степан.
— Ничего тут интересного не было. Как летом, в шестнадцатом нас из бригады в эшелон погрузили, так безвылазно до самого Семипалатинска везли в теплушках.А там , даже тех, кто с ближайших станиц домой не отпускали. День передохнуть, да лошадей в порядок привести дали, и скорым маршем на Сергиополь погнали…- Иван махнул рукой и замолчал, явно не желая про-должать рассказ.
— Ну, а дальше то как, зачем вас четыре тысячи вёрст от самого фронту везли, неужто се-миреков и наших первоочередников из третьего полка не хватило, чтобы с киргизнёй справить-ся,- Степан напротив выказал самый живой интерес к событиям лета-осени 1916 года.
— Я тоже, пока нас везли так думал. А на месте, как увидал, понял, серьёзное там дело, вос-стали сотни тысяч, за кордон уходили, скот угоняли.
— Ваш полк, я слыхал, в южном Семиречье действовал. Это вы у Хан-Тенгри киргизей без счёта порубали? Говорили там весь перевал ими завален, вороны и шакалы до сих пор растаскать не могут,- продолжал расспрашивать Степан.
— Нет не мы. Там все дороги в Китай блокировали, вот они по последней свободной прямо через перевал и пошли. А его заранее артдивизион семиреков пристрелял. Действительно очень много они их там положили. Я сам не видел, а кто в том деле участвовал, говорили на версту с лишком людей, коней и прочего скота вперемешку навалено, и в пропасть много посрывалось,- спокойно отвечал Иван.
— Но ведь было за что, оне ж тоже зверствовали?
— Ещё как… сам свидетель, никогда не забуду,- даже в полутьме было видно, как лицо Ивана исказила гримаса крайнего возмущения.- Мы шли вдогонку как раз за той колонной кир-гизцев, которая уходила на Хан-Тенгри. А там, на берегу Иссык-Куля стоял православный мона-стырь, чуть в стороне от тракта. Я понимал, что они вряд ли не тронули монастыря, и на всякий случай послал разъезд, узнать, вдруг кто-то из монахов уцелел. Через некоторое время догоняет нас казак из того разъезда, глаза размером по червонцу, говорить толком не может. Кое как поня-ли его. Монастырь, конечно, сожжён, но не только это. Там, говорит, русские дети, много детей на колья посажены, хоронить надо. Я командиру полка доложил, он мне даёт два взвода, и мы по-скакали… — Иван замолчал, словно переводя дух, перед жутким сообщением.- Думал, что увижу казнённых детей новосёлов, захваченных в тамошних деревнях, а поближе подъехали, Господи Иисусе…Там вокруг монастыря изгородь из кольев. Так они её не сожгли, как сам монастырь, а на колья девочек верхами посадили, некоторые насквозь проткнуты были. А по остаткам платьев и белья на тех девочках вижу не крестьянские то дети, гимназистки. Я ж их и в Омске, и в Орен-бурге сколько повидал, их с простыми не спутаешь. Потом уж я узнал, что там стоял скаутский лагерь гимназистов из Верного. Мальчишкам они головы поразбивали, глаза повыкалывали, а девчонок иссильничали сначала, а потом на колья посадили…- Иван замолчал.
— А, что там с ними взрослых не было никого, увести спрятаться где-нибудь не могли?- недоумевал Степан.
— Были, учитель с женой. Тоже оба убитые. Жена беременная была. У неё живот разрезали, плод достали и сапогами растоптали. Детей мы там более сорока человек насчитали и монахов человек тридцать они живьем сожгли. Целый день мы их хоронили. Я сам нескольких девочек с этих кольев снимал, лет по четырнадцать им было. На фронте вроде сколько крови лилось, а вот такого ни разу видеть не пришлось,- Иван тяжело вздохнул будто после тяжелого усилия.
— Дааа… на фронте смерть оно дело обычное, солдат, казак ли, офицер… оне должны быть к ней завсегда готовы, а вот про то, что ты рассказал… Да брат, понимаю тебя.
Помолчали в тоскливом полумраке. Но потом Степан вновь осторожно подвиг брата к продолжению своего рассказа:
— Ну, а потом-то как, ты про Персию-то расскажи?
— А и рассказать-то нечего, пески, жара, да малярия. По пути все так ошалели от той жары, что и не заметили, как за границей оказались. Один чёрт, что в Закаспийской области, что в Пер-сии, и пустыня та же, и жара, и люди по-русски не понимают. Там мы и не воевали совсем и ни-каких турок не видели. Сначала в карантине стояли, полполка болело, а после октября назад до Ашхабада маршем шли. Там в эшелон загрузились и вперёд на расформирование. Правда, в Таш-кенте страху натерпелись. Нас на запасные пути загнали, с двух сторон красногвардейцы с пуле-мётами эшелон обложили. Приказали нам разоружиться и выдать всех офицеров.
— Что, офицеров… это как же так!- не мог скрыть возмущения Степан.- И что, вы же там с оружием, артиллерией, все фронтовики, не могли их шугануть!?
— Как шугануть. Мы же в теплушках по три взвода в каждой, артиллерия отдельно, лошади отдельно, пулемётная команда отдельно, боеприпасы отдельно. Они же весь наш эшелон раздели-ли и на разные пути поставили. И в красной гвардии тоже не неуки собраны, тоже фронтовики из туркестанских стрелковых полков. Да они бы нас в тех теплушках всех бы и положили, из пуле-мётов их прошили бы,- пояснил ситуацию Иван.
— Ну, и как же ты-то, неужто выдали тебя?- в вопросе звучало и непроизнесённое: казаки не солдаты из мужиков, они к своим офицерам никогда как к барам, которых ненавидели рядовые, не относились, они к ним в основном товарищами, земляками считали.
— Конечно нет… Ко мне сразу Федот Гладилин подошел из Красноярского посёлка, матери нашей сродственник, помнишь? Так вот он мне свою запасную шинель даёт, говорит, одевай, как рядовой казак пройдёшь. Потом гляжу, и другие казаки моей сотни бегут, мы тебя сотник не вы-дадим, схоронишься промеж нами. Я им и говорю, братцы у кого шинели запасные, папахи есть, отдайте офицерам. Конечно, если бы они силу чувствовали, они бы шинели те с нас поснимали и поняли, кто есть кто. На наше счастье большевики торопились сильно, там у них какая-то пере-стрелка в городе началась. Потому они нас всех поскорее дальше отправили и под шинели не ста-ли заглядывать. А вот орудия, целый дивизион, винтовки и боеприпасы пришлось оставить, еле лошадей да холодное оружие, что с нами было, сохранили. Так что моя кобыла так со мной и при-ехала домой…

Прокомментировать через Facebook или ВКонтакте

Добавить комментарий