От автора.

Это приключенческая мелодрама. История о блистательном передовом русском человеке 1880-1960гг. Его имя Михаил Атлантов, журналист по профессии, политик по призванию. О стремительном взлёте его карьеры из низов происхождения, до Государственной Думы и сокрушительном падении (Сибирь, Колыма).
О возвращении его бытия, о всепоглощающей любви к женщине, чувство, которое пережило все невзгоды и разгорелось с ещё большей стратью. О любви к родным и, клюдям — вообще, к поэзии,к природе, к Родине и к жизни. О конфликте между женщинами и мужчинами, между детьми и родителями, между людьми и властью. О любови и ненависти. Об эмиграции. О крушении жизни, надежд, карьеры, России, века, тысячелетия и… «ТИТАНИКА». Да, это правда – впервыео русском следе на этом корабле! События происходят в России (Киев, Москва, Колыма, Екатеринбург), в Украине, Польше, Англии и США.
Биография.

Надежда Игнатова родилась на Севере России, в Архангельске. По образованию — писатель, сценарист, экономист, бухгалтер, банкир, продавец и инвестор недвижимости, специалист по медицинскому страхованию, отличный повар (муж называет Супервумэн за вкусные супы), вязальщица, швея-модельер, внимательный друг, заботливая мать, бабушка, жена и сестра…
С 1976 — 1996 жила в Киеве на Украине. С 1996 в США: 1 год в Нью Йорке, 3 года во Флориде — Кей Вест, 12 лет в Лосанжелесе, периодически выезжая в Киев. Закончила школу недвижимости и школу «Медикал Иншуренс Биллинг» в Калифорнии.
В 2000 году закончила роман «Эпохалипсис» (Крушение эпохи), драма, 465 страниц. В 2003 году закончила сценарий сериала из35 серий по одноименному роману «Эпохалипсис». Есть очень хорошие отзывы об этом сериале от Креативного отдела Первого канала телевидения России, согласного на совместное производство съёмок, т.к. проект высокобюджетный.
В 2003 году закончила драматический рассказ «Барсетка» и сценарий полнометражного фильма по этому рассказу с таким же названием.
В 2005 году закончила эпохальный роман «Надежда на любовь», 600 страниц. На данный момент написано 30 серий одноименного сценария. Планируется 100-120 серий.
В 2009 закончена полнометражная драма «Экстаз». В 2011 закончен сценарий к полнометражному проекту «Город хирувимов», в 2012 – «Торнадо».
Написано несколько сюжетов на темы жизни и путешествий эмигрантов в Америке для короткометражек.

E-mail: alpida1@yahoo.com My Blogs: http://hope-alpida.blogspot.com/ , http://nadezhdaignatovasofficialblog.blogspot.com/
П О С Л Е С Л О В И Е.
Мнение профессионала.

Не могу сказать просто, что я в восторге от этого произведения, но с полной ответственностю заявляю – это бесподобно!
Моё профессиональное и многоопытное чутьё подсказывает, что это непревзойдённый материал для оскароносного, или любого другого премиеносного сериала.
Дело в том, что в трагедию тех дней попала масса народа не только двух ведущих держав того времени – Англии и Америки, но и многих других европейских стран, таких как Франция, Италия, Германия, Россия, наверняка — и Польша, и многие другие…
Англия и Америка,уже, неоднократно, вернее сказать – многократно описывали и экранизировали версии трагических судеб представителей своих народов, погибших и спасшихся в катострофе «Титаника». А,вот, русская ветвь участников этой трагедии, представлена впервые и здесь, в этом произведении. И, как говорят русские, «Лиха беда начало»! Стоит только начать – найдутся и у других европейских народов а, может быть, и у народов других континентов, свои версии судеб, попавших в водоворот того крушения.
После тех лет в мировой истории было много более страшных и многочисленных трагедий и катаклизмов (войны, эпидемии, цунами и т.д.) но почему же, всё-таки, чаще всего мы воспоминаем о «Титанике»? Может быть, потому, что в одном ряду с описанием ужасающе-страшных эпизодов гибели этого корабля, всегда отводилось место красивой романтике, любви и, всвязи с этим это происшествие приобрело самый романтичный ореол? А жизнь, как известно, быстрее стирает из памяти негативные воспоминания. И прекрасно, что в наше целулоидное время человечество ещё способно быть настолько сентиментальным, чтоб помнить и оплакивать давно ушедших от нас людей. Да и катастрофа «Титаника» — не главная тема этого произведения, а лишь, заключительная часть его.
Главное здесь – это люди русские и Россия конца 19-го и далее, чем середина 20-го столетий. Уникально интересны и выразительны характеры и судьбы отдельных людей, делавших историю того времени. Тогда не было важно, кто он по национальности. Люди отличались, в основном, сословием и материальным положением. Но не упомянуть национальности, как показала история, оказалось – никак нельзя. В ряду положительных и отрицательных героев стоят русские, украинцы, поляки и евреи, как энергичные темпераментные люди, но загнанные общественными и царскими законами в тупик, из которого они искали выхода, каждый соответственно своему характеру, таланту и положению.
Здесь взят продолжительный отрезок времени, длиной в человеческую жизнь. Использованы исторические и общеизвестные факты, документы и фамилии. Вам предоставляется возможность посмотреть на нашу жизнь со стороны, пронаблюдать её взлёты и падения. Хочу сказать Вам – удивительной получается картина наших судеб!
В романе описывается жизнь блистательного передового человека того времени. Его имя – Михаил Атлантов, по профессии – журналист, по призванию – политик. Показан головокружительно высокий взлёт его карьеры из низов происхождения, переплетение и пересечение его пути с самыми известными, влиятельными и правящими кругами того времени, а так-же, неожиданные зигзаги и повороты его стези, доходящие, порой, до фантастики. На протяжении всей этой истории царит полная непредсказуемость сюжета, захватывающая с начала и до конца, принуждающая дочитать, перечитать всё сначала и поплакать снова.
И, конечно-же, здесь царит и процветает любовь, всеобъемлющая и поглощающая главного героя без остатка. Если спросите – о чём роман? Можно с уверенностю ответить одним словом – о л ю б в и! О любви к женщине, к России, к людям, к делу, к природе, к поэзии, к литературе, к родным и вообще – к жизни.
История бытия такого яркого человека, естественно, не могла раствориться и исчезнуть в событиях России тех лет . Ему там было бы тесно. Провидение вырвало его со столь горячо любимой Родины, но сделало участником самой большой трагедии тех лет – «Титаника».
Это произведение, непременно, должно быть экранизировано. Но такой большой материал невозможно представить в 1-2 сериях, на мой взгляд, потому, что слишком многое останется за кадром. Каждая глава здесь – это отдельный яркий жизненный людской эпизод, который очень жаль потерять.
Автором проделана огромная работа. Снимать этот сериал будет очень легко, потому, что много материала в каждом диалоге и режиссёру будет из чего выбрать самое лучшее.
Прочтите! И прочтите неоднократно! Уверяю Вас, Вы получите огромное удовольствие, которое испытала я и так-же как я – непременно поплачете. А какой эпиграф:

…Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв!…
Прекрасно!

P.S. Надежду Игнатову знаю более 10 лет. Хочу сказать, что знакомство с нею и её мужем, актёром кино Михаилом Игнатовым,http://ruskino.ru мне было подарено судьбой. Это необыкновенные творческие люди. Я была сражена количеством дипломов и неограниченными способностями Надежды: писатель, сценарист,экономист,бухгалтер,банкир,инвестор и продавец недвижимости, специалист по медицинскому страхованию, отличный повар,вязальщица-модельер и дизайнер пошива одежды. Внимательный друг, замечательная заботливая мать,бабушка,жена и сестра…

Луиза Винниченко-Перра.
Потомок русских эмигрантов. Голливудская актриса 60-х. Снималась в Голливуде с Марлоном Брандо и многими другими звёздами. Более 60-ти лет проживающая в США.
Телефон в Лос Анжелесе: (323)876-0305.
Мужу моему любимому посвящаю,
актёру по призванию и образованию,
неординарному и яркому человеку –
Михаилу Игнатову.

Эпиграф:
«…Мы рождены для вдохновенья, для звуков
сладких и молитв…»
А.С.Пушкин

ГЛАВА 1

Это было начало ХХ столетия. Апрель1912 года. Город Саутхемптон. «Титаник» отходил из порта этого города и казалось, вся Англия сегодня собралась здесь. Сновали газетчики, до отказа начиняясь репортажами и интервью восторженных и торопливых отъезжающих. Трещали кинокамеры, стараясь заглушить громко кричащих операторов. Вспыхивали и дымились фотоапараты, торопясь запечатлеть историческое событие и радостные лица отплывающих.
В путешествие собрались и стар и мал, богат и беден, пресытившиеся сладкой жизнью и уставшие от лишений, человек азартный и безразличный — и Бог знает какой еще! Сегодня все они стали одинаково вдохновленными и целеустремленными. Восторженная толпа провожающих, заражала своим подъемом отъезжающих и они кричали, стоя высоко на корабле. Но что кричали — разобрать нельзя. Все звуки порта слились в один гул, который не сравним был ни с каким другим.
Михаил Атлантов, появившись перед входом на причал, невольно застыл на месте. Он завороженно взирал на это огромное чудовище, сияющее свежевыкрашенной красотой. На черном боку судна в ровном ряду прилепились белоснежные спасательные лодки. Бок толстопузого корабля был строго расчерчен пятью ровными рядами иллюминаторов. А трубы! Эти четыре дымящихся исполина сообщали, что металлическая громадина жива и готова к движению! Атлантов засмотрелся на этих коптящих великанов и, вдруг, ему отчетливо повиделось, что трубы медленно падают, наклоняясь вперёд. От неожиданности этого явления, по спине пробежали мурашки. Наконец, он понял, что причина их падения в том, что серые крупные облака плыли навстречу кораблю, на фоне которых, и казались трубы падающими. Как, когда-то, давно в Киеве, купола Софии падали на памятник Богдану Хмельницкому. Усмехнувшись сам себе, он уверенно направился к трапу, нахлобучив шляпу, чтоб не сорвало ветром и подняв воротник плаща.
Итак, у огромного причала, переполненного яркой взрывной людской толпой, на фоне голубого весеннего неба в крупных пухлых серых облаках, возвышалась громадина корабля-великана. Толпа оглушающе скандировала исполину и движущимся сплошной вереницей пассажирам, восходящим по многоярусному трапу, прилепившемуся к свежевыкрашенному толстопузому кораблю:
— Брррраво!.. Бррррраво!..
Сквозь плотную толпу прорывался высокий молодой человек с саквояжем в руке. Его настоящее имя Михаил Атлантов. Он элегантен и красив: его светло-русые волосы, выбивающиеся из-под шляпы,большие голубые глаза, крупный с горбом нос — выражали твёрдое устремление двигаться только вперёд. Одет он былв модный длинный плащ и белую шляпу. Белый шарф свисал до низу и двигался втакт шагу.
Он с трудом протискивался среди людей и извиняясь, с восторгом говорил каждому, кто оборачивался в его сторону:
— Вот это силища! Да-а-а.. Вот это мощь!В какое удивительное время нам с вами выпало счастье жить!..Туда!..Туда!.. Непременно – туда! И немедленно!..
Просочившись,наконец, сквозь густую толпу, Атлантов показал билет важному, в сверкающей новизной форме, контролеру и сказал:
— Сэр, в числе счастливой горстки людей мне выпала удача воспользоваться этим кораблем! Этим величайшим достижением технического прогресса нашего времени!
— Смею сообщить Вам, сэр, на борту будет более двух тысяч человек!
Атлантов вежливо возражал:
— Что такое, сэр, две тысячи человек по-сравнению со всем земным людом? Ничтожная горстка!.. Не так ли?
— Вы, безусловно, правы мистер Хорев. Счастливого плавания!
Атлантову очень хотелось, почему-то, именно здесь, наконец, услышать своё родное имя, данное родителями и судьбой и он с сожалением, вздохнул.
Поднявшись по трапу, он обратился к первому встречному попутчику, стоящему у борта корабля на самом верху и машущему вниз рукой:
— Уму непостижимо! Просто дух захватывает от всего этого!..Не кажется-ли Вам,сэр, что отсюда,с этой высоты, с борта этого исполина, мы с вами, даже, находимся намного ближек концу второго тысячелетия?… Намного…
Попутчик недоуменно, но с восторгом в глазах взглянул на Атлантова.
— Возможно, Вы правы сэр!..
Атлантов восхищаясь, опять сказал:
— А вот те маленькие человечки там, на причале,конечно-же, на много времени отстают от нас с Вами!Не так-ли, сэр?… Намного!
Попутчик, зарядившись настроением собеседника, ответил:
— О, да! Я вполне разделяю Ваш восторг!
Атлантов с радостью продолжал:
— Обратите внимание, сэр, кто наши с вами попутчики — весь бомонд здесь! Все сливки процветающего общества Англии собрались в это путешествие!
Попутчика окликнула подошедшая дама в скромной шляпке и он,козырнув, удалился.
Атлантов остался стоять и задумался:
— «О… Если-б видели меня сейчас здесь мои бедные родители… Если-б могли сейчас посмотреть на меня оттуда, снизу, все кто меня знает. Они были бы в таком же неудержимом восторге, как и я… Они, непременно, гордились бы мною.»
Кутаясь в шарф от прохладного влажного ветра, он уверенно поправил шляпу, выпрямился во весь свой огромный рост, заложил руки за спину и устремил свой взгляд в бескрайнюю даль океанского простора, вспоминая события прошлой жизни…

Он родился случайно. Впрочем, все мы появляемся на этот свет случайно. Но это была чистая случайность. В его рождении, как говорится, не было никакой необходимости.
Отцу его было за пятьдесят. Звали его — Яков Иванович Атлантов, происходил он из богатой семьи фабрикантов, почему-то однажды, неожиданно разорившейся.
Были у Якова две старшие сестры: Елена Ивановна и Марья Ивановна, с которыми он враждовал и, почти, не общался; просто так, всилу своего угрюмого, резкого и необузданного характера. На что сёстры отвечали ему нежной любовью и никогда не заговаривали с ним первыми, понимая:
— «Он мужчина. Ему так надо – значит так должно и быть».
Жили они все в Киеве, в районе Демеевки, в старом деревянном доме со следами богатой старинной архитектуры, на склоне холма, поделив дом пополам с Яковом. Не общались годами, но были счастливы, что живут рядом.
Одна из сестёр – Елена Ивановна, была интеллигентна и добра, умела шить, модно одеваться, красиво говорить. Другая-же, Марья Ивановна, полная противоположность, как из другой семьи — выглядела, всегда, как простая селянка.
Яков был худым, угловатым, очень высоким и с рыжими волосами. Всё тело его было усыпано огромными веснушками всех оттенков и размеров -так плотно, что было не понять – смугл он или белокожь. Рыжими у него были, даже, глаза.
Лучшие свои годы он провел неизвестно где. Говорили, что были у него какие-то жоны, дети. Поговаривали, даже, что он сиживал за что-то в тюрьме. Побывал и в солдатах. То-ли поморозил, то-ли повредил он там ногу и, теперь, она у него все время болела, придавая его лицу и характеру ещё и страдальческий оттенок. Все, кто его окружал, должны были постоянно помнить о его недуге и сочувствовать.
Однажды, в его доме появилась Варвара, видимо только потому, что отвечала всем его требованиям. Это была очень крупная женщина, высокая и полная, кроткая, молчаливая, тихая, мягкая и застенчивая. Видимо, она была очень сильная физически: работала на строительстве железнодорожного вокзала. Кто-то обманул её тогда и она, уже, имела пятилетнюю дочь Катю.
Варвара двигалась по дому бесшумно, чтоб не потревожить Якова и не навлечь на себя его «громы и молнии». Говорил всегда, только, Яков. Она должна была покорно слушать и со всем соглашаться. Её слезливость после, какой-нибудь, рассказанной Яковом смешной — по его мнению истории, выводила его из себя. Тогда он тоном, не требующим никаких возражений, немедленно останавливал этот возмутительный поток слёз одним своим взглядом.
Теперь Варвара работала на стекольном заводе в горячем цеху. По вечерам, когда она приходила смертельно уставшей Яков, насидевшись дома в одиночестве за целый день, усаживал жену напротив и начинал читать газету вслух, очень часто выражая бурное несогласие с авторами заметок, ругая всех и вся, а больше всего, Варвару за то, что после первого-же абзаца голова её начинала падать или вперёд-назад, или вправо-влево.
— Хивря!
Ревел он громовым голосом.
Варвара вскидывала голову, старалась как можно шире открыть красные глаза и осипшим от перепуга голосом говорила:
— Шо, Яшенька? Я, ведь, не сплю.
Но голова её, после этого, ещё быстрее начинала падать в разные стороны. Яков неистово продолжал борьбу с невидимыми авторами с ещё большей силой, стараясь не смотреть в сторону нахально-дремлющегосвоего соратника по борьбе, чтоб не тратить силы попусту.
Жили они очень бедно. Работать Яков не мог: то-ли всилу неуживчивости с людьми, то-ли просто не хотел, то-ли не было сил, то-ли настолько болела нога.В холодную погоду он постоянно носил шинель: выцветшую, зашитую, затертую, оставшуюся от его рекрутства. Ею-же и укрывался, когда спал.В тёплое время, неизменно, одевал красную рубаху. Позаглаза соседи его так все и называли: « Яшка – красная рубашка» , загадочно посмеиваясь и намекая на его неравнодушие к женскому полу, особенно к пышным, полногрудым хохлушкам с яркими губками бантиком. И те, как правило, отвечали ему взаимностью, на расстоянии чуя его недюженную мужскую силу. Вот тогда-то он и хорошея — преображался. Его рыжие глубокие глаза загорались желанием, а длинный с горбом нос начинал подёргиваться. Он брал балалайку и исполнял что-нибудь залихватское, сидя в своём дворе под старым развесистым орехом.
Еще он любил прищеплять плодовые деревья. На одном дереве у него могли расти и яблони, и сливы, и груши. Это было его самое страстное увлечение и таинство. Занимался он этим с наслаждением, трепетом и любовью. Выросшие плоды были для него дороже детей.
Но больше всего на свете он любил себя. У него были красивые руки, каким-то неизвестным пращуром из генеологического древа подаренные Якову в наследство. Он постоянно разглядывал свои пальцы, любуясь и поглаживая каждый в отдельности.
Ел он, как правило, один. Постелив газету на табуретку, пользуясь ножом и вилкой как за красиво сервированым столом, мелко нарезая нехитрую снедь: черный хлеб, солёное сало, солёный огурец. Иногда мог выпить красного вина, не испытывая тяги к спиртному, просто так. Медленно потягивая и элегантно держа гранёный стакан как бокал в красивых руках, он энергично говорил умные речи сидящей в стороне Варваре.
Она никогда и ни в чем не перечила ему. И, вообще, жизнь свою она принимала безропотно, ничему никогда не удивляясь, молча борясь с трудностями и превратностями, а если и плакала, то только над чужими бедами. Когда она спала и что ела – никто не видел и не интересовался этим. Была у неё мать, которая помогала растить Катьку. Звали мать – Ульяной Афанасьевной и жила она на окраине Киева в полу-развалившейся мазанке, напригорке,вскоре названномБайковой горой. Когда-то эта мазанка была далеко от кладбища, но постепенно разрастаясь, кладбище поглотило жилище, как и другие рядом стоящие домишки бедняков. Всю свою жизнь эта старая женщина провела здесь, на Байковой горе. Множество лет она посвятила уходу за могилами, таская воду с колодца и поливая цветочки на могильных холмиках, делая прополку и убирая мусор в межсезонье. Родственники усопших платили ей скудные гроши и только это было её заработком.
Варвара выросла здесь и, видимо, кладбищенская тишина отразилась на её характере. Спокойная, невозмутимая, переживающая за всех, кроме себя, она долгое время даже не догадывалась, что беременна. Когда-же поняла, что под её сердцем барахтается новая жизнь, погрузилась в панику и замкнулась ещё больше. Пугало её то – как об этом она скажет Якову и что потом будет? Всё дальнейшее ей представлялось кошмарной бездной.Теперь ей было ещё страшнее, чем тогда, когда её пригласили на смотрины к Якову Ивановичу.
А было это, почти три года назад. У Елены Ивановны – сестры Якова, была подруга из знатного дворянского рода, сохранившая давнюю дружескую привязанность к Елене Ивановне. Была эта подруга богата, замужем за банкиром и имела роскошный особняк в самом центре Киева. Варвара много лет подряд приходила в этот особняк помогать горничной прибираться. Однажды, Елена Ивановна была в гостях у своей подруги и увидела высокую, статную, вежливую и услужливую работницу. Поинтересовалась: как зовут, сколько лет, замужем-ли и решив, что эта молодая женщина — Варвара вполне подойдёт брату Якову, задалась целью их познакомить. Она пригласила её в гости в дом, где жили сёстры с братом, прямым и понятным языком объяснив – зачем и почему. Варвара пообещала прийти но, вернувшисьвечером к себе домой, испугалась. Она металась по хате, не находя себе места, часто выбегая вон. Всю ночь она не спала, то и дело прижимая к груди пятилетнюю Катьку. Та, не привыкшая к ласкам матери, вылупив глаза, смотрела на родительницу, ничего не понимая. В конце-концов, Варвара решила никуда не идти. Но утром, а это было воскресенье, обещание данное знатным людям сделало своё дело и она не посмела не пойти.
За углом сидели две пожилые женщины, старшие сёстры Якова, делящие с ним дом пополам: Марья Ивановна и Елена Ивановна. Первая одета как простая селянка: в клетчатом платке, льняной серой юбке и старой кофте-вышиванке. Вторая выглядела как городская интеллигентная дама: с высокой прической, широкая оборка по низу юбки, блузка с кружевной вставкой на груди.
Сестры беззвучно, выразительно и энергично жестикулировали друг другу. Елена Ивановна держала в руке пустой мундштук и порывалась пойти попросить у Якова папироску. Марья Ивановна жестами и испуганными глазами останавливала сестру, опасаясь гнева брата. Елена Ивановна вскочила и показав сестре пустой портсигар, энергично направилась к брату.
В это время у калитки появилась высокая,дородная, с крупными чертами лица простолюдинки и русыми волосами – женщина, лет сорока пяти, одетая как обычные работницы в городе: в сак с оборкой, юбку в татьянку и высокие ботинки со шнурками и торчащими кожаными языками у икр крепких ног. Она густо покраснела увидев Якова сидящего под орехом и, потупив глаза, остановилась за калиткой. Из-за угла появилась одна из сестёр — и пошла встретить гостью.
— А вот и Варвара пришла! Проходи в дом, Яша, встречай гостью!
Он с досадой поднялся и пошел в дом, больше обычного прихрамывая.
Варвару привели в комнату, напоминающую подсобное помещение, где кроме ржавой кровати, топчана,стола из грубых досок и трёх табуреток ничего больше не было.Елена Ивановна усадила её на первую попавшуюся табуретку. Яков полубоком, нелюдимо уселся у окна, докуривая папиросу и стряхивая пепел в жестянку. Елена Ивановна тихонечко заговорила:
— Яша, это Варвара. Она помогает по дому у одной моей богатой подруги. Ну, я-же тебе уже всё рассказывала… Варя очень хорошая и спокойная женщина.
Яков яростно повернулся к сестре и та быстро удалилась.Затем он, глядя в окно, словно никого тут больше нет, начал куражиться, набивая себе цену перед, почти, бездыханной от страха женщиной, обдумывая вопросы, которые собирался задавать, хотя ответы на них уже знал из рассказов сестры и решение им принято заранее, при первом-же взгляде на пришедшую. Варвара понравилась ему своей простой красотой и здоровым большим телом. Мысленно он уже представлял с каким наслаждением расправится с нею на топчане.
Тянулись долгие минуты. Варвара то бледнела, как мел, сидя на табуретке и глядя в пол, то краснелакак свекла, боясь шевельнуться. Яков потушил папиросу и, не оборачиваясь, строго спросил:
— Как зовут?
Варвара испуганно встрепенулась и произнесла пересохшим ртом:
— Варвара Ищенко.
— Сколько тебе годов?
— Сорок пять.
Яков, в упор разглядывалгостью и продолжал куражиться:
— Нога-то у тебя уж больно больша!
Варвара пыталась поджать ноги под табуретку, но перекладина мешала. Колени дрожали. Она думала только о том – когда настанет тот момент, что можно будет встать и уйти.
— Да и руки-то у тебя, как у мужика.
Он с любовью разглядывал свои красивые пальцы и поглаживал каждый в отдельности. Варвара не находила места своим рукам.
-И откуда-же ты такая родом?

— Да…тут недалеко, из-под Киева.
Яков, разглядывая то, что достал из уха, продолжал интересоваться:
-И какого-же ты сословия?
-Из крестьян я.
Он зло и хрипло смеясь, произнёс:
— Вот то-то и оно! Вместо того, чтобы землю пахать, так ты в город подалась, в горничные?
— Да нет…Вокзал ястроила.А теперь в домработницы пошла.
— И с кем-же это ты теперь здесь живёшь? Уж конечно не одна, эдакая здоровенная?
Глаза его озорно шарили по всем выпуклым местам гостьи.Варвара, вытирая концом платка вспотевший лоб отвечала:
— С матерью и дочерью живу на Байковой горе.

— Так,значит, девка у тебя есть?.. И больша?
Варвара, оправдываясь и чувствуя себя преступно-виноватой, ответила:
— Нет, подросток ещё. Пять лет, только.
Яков, как бы испытывая приступ боли, сорвавшись,наконец, после
долгого сдерживания, разразился:
— Тьфу ты, Господи,ну так нога ноет! Наверно, погода переменится. Просто беда! Жизь и так несладка при таких-то ценах. На папиросы, иногда, еле наскребёшь. А тут еще ногу в солдатах повредил. Што хошь теперь делай. Работать не могу да и в город не выйдешь. Спасу нет от этих выездных тарантасов. Того и гляди угодишь под колёса. А люди какие?Все сплошь делают друг другу назло. И,ведь, до чего дошло?Хлеб и тот разучились печь.Невозможно есть его! Так и липнет к зубам. Так и липнет. А погода? Что делается! Раньше была зима- так зима. Лето – так лето. А теперь что? Ни зимы, ни лета.Одна сплошная слякоть стоит…
Варвара слушала Якова с широко открытыми глазами и ,даже, осмелилась
кивать в знак согласия со всем услышанным. Она стала успокаиваться. Колени перестали дрожать. «Будь что будет…» Подумала она, глянула в окно и засобиралась уходить. За окном темнело. Она поднялась и взяла в руки платок.
-Ну, хорошо сделала что пришла. Иди, а то девка там тебя заждалась. В следующее воскресенье приходи опять!.. Придёшь?

— Ладно… Приду.
В следующее воскресенье речи Якова были те-же самые, лишь с небольшими добавками, но было выставлено, как и обычно – на табуретке, красное вино с нехитрой закуской: резаные огурцы, хлеб и солёная корюшка. По-обыкновению своему, Яков красиво держал в руке гранёный стакан, а другой подал Варваре. Выпили под Яшины разглагольствования о неправильных действиях Городской Управы и что, как бы на него, так он бы всех их разогнал и поставил бы новых, которые бы не объедались и толстели, а думали бы о бедных людях…
— А то ведь, когда набитый живот работает, мозги в то время отдыхают. От этого и жизни никакой в городе нет. Одно сплощное казнокрадство…
Варвара, боясь сделать что-нибудь не так, выпила всё, что было налито и…захмелела, испытывая теперь полное безразличие к происходящему. Яков-же ещё долго разглагольствовал, пока не увидел, что Варвару клонит в сон. И дочего-же ему захотелось уложить эту желанную женщину и лечь рядом, что он даже перестал ругать всех и вся. Крепкая мужская плоть проснулась в нем, он преобразился и сказал самые нежные, на его взгляд, слова:
— Ты, Варвара, это…наверно устаёшь на работе? Иди-ко приляж вот здесь, на топчан.
Варвара сразу очнулась, переполошилась и засобиралась домой. Но, видимо, ещё ни одна баба не вырвалась из Яшиных цепких рук. Тоном, не требующим возражений, он повторил, чтоб она легла вот здесь и отдохнула. И покорность её характера не позволила ей ослушаться: она неуклюже забралась на короткий и жесткий топчан. Яков улёгся рядом.Он хорошо знал с какой стороны надо подойти к бабе и что делать дальше…
После сорока, когда мужчина и женщина ложатся вместе,то уже от одного,только,этого испытывают блаженство. А близость приятных и желанных друг другу людей, с понятием всех тонкостей, приобретенным за многие годы, неминуемо уносит их прямо в поднебесье…
Варвара лежала бездыханно, не испытывая больше ни страха, никаких других чувств и ни о чем не думая. А всё большое её тело ликовало, пребывая в сладкой истоме после настоящего мужского действа, до селе никогда ею не испытываемого. И она заснула легко и счастливо.
Так и встречались они по воскресеньям больше двух лет. Вот только её ребёнок смущал сильно, «да ещё и девка», постоянно напоминал он себе. Но Варвары ему, уже, сильно не доставало. В конце-концов он, всё-же, переборол в себе безрадостное отношение к чужому ребёнку и, однажды, обозлившись на себя окончательно, всё-таки, выдавил:
— Хватит нам куражиться, Варвара! Сожительство – дело недостойное. Переходи ко мне жить…
Варвара так-же безропотно согласилась и тихо притащила свой скарб, уместившийся в одной большой плетёной корзине.
Катьке шел, восьмой год. Хорошенькая, крепенькая, подкормленная бабушкой Ульяной, матерью Варвары, крендельками она беспрерывно бегала то на улицу, то обратно в дом, как можно сильнее хлопая дверью, за что Яков ненавидел её лютой ненавистью. Он любил покой и тишину. Любил читать газеты, много курил да так, что два пальца на его правой руке от дыма были коричневыми. Полюбить детей он никак не мог. Они раздражали его и портили настроение. Варвара видела это и часто оставляла Катьку у бабушки Ульяны.
Шло время. Катьке пошел, уже девятый год и тут, как гром средь ясного неба, Варвара поняла, что беременна. Она металась и не знала что делать. Подурнела и осунулась, но не от беременности, а от безысходности и страха. Она не думала о ребёнке, которого носила в себе. Она постоянно думала о том ужасе, который будет, когда Яков об этом узнает.
А Яков, в промежутках между заботами о себе, стал замечать перемены в Варваре. Однажды, глядя в сторону, он поинтересовался не заболела-ли она. И тут все, что накопилось на её душе за последнее время хлынуло наружу обильными слезами. Варвара, захлёбываясь рыдала, воя и сотрясаясь всем своим большим телом. Он тут-же громогласно запретил ей рыдать и приказал немедленно поведать в чем заключается горе.
— Ой, Яшенька, беда-то какая!..Затяжелела я…
И Варвара разразилась таким рёвом, что прибежали сёстры Якова. Ничего не понимая, они застыли в дверях, глядя на брата и не зная можно-ли войти, будет-ли позволено. Так продолжалось довольно долго, пока Елена Ивановна, набравшись храбрости, поднесла Варваре кружку с водой. Варвара, не помня себя, выпила и немного поутихла но так и не знала, можно-ли женщинам рассказать о случившемся. Все три женщины молча смотрели на незамечавшего их Якова. Тот был нем. Не выдержав паузы, сёстры в полном неведении и растерянности, тихо удалились, решив узнать обо всём позже, как нибудь, от самой Варвары.
Ещё несколько дней в доме стояла гробовая тишина. Яков курил больше обычного, не говоря ни слова. Варвара приходила с работы, тихо хлопотала по хозяйству, молча ложилась, молча поднималась и уходила опять на работу. Однажды Яков встал, выпрямился во весь свой большой рост и сказал уже, смирившейся Варваре:
— Так вот, моё слово такое: если родится девка, забирать тебя с ребёнком из больницы сюда не буду!
Облегчения от услышанного она не получила, но терзаться перестала. Смирилась со своей долей и покорно ждала приговора судьбы, повторяя про себя: «На всё воля Божья.» Яков отдалился от неё. Всё чаще одевал красную рубаху, брал балалайку и куда-то уходил. Однажды он собрал дорожную кошолку, одел свою шинель и сказал:
— Уезжаю я. Когда вернусь – не знаю.
Варвара не посмела расспросить – куда и зачем а он, по обыкновению своему, не счел нужным ничего объяснить.
ГЛАВА 2.

Дом Атлантовых ветшал и зимой там стало жить невозможно и Варвара перебралась к матери, на Байковую гору.
Марья Ивановна изредка навещала Варвару, жалела её. Елена Ивановна болела. Сказывались годы, перевернувшие всю её жизнь.
В молодости она – богатая и красивая, закончила гимназию, удачно вышла замуж по большой любви за красивого светского человека, близкого ей по духу. Он был знатен и богат, имел ткацкую фабрику в подарок от отца. Молодожоны весело и энергично пошли по жизни. Вырисовывалось светлое будущее. Молодая жажда жизни вбирала в себя всё новое и передовое. Но вторая половина девятнадцатого столетия в России стала сотрясаться всевозможными движениями, терактами, течениями и направлениями в обществе. Самодержавие, не безосновательно, панически боялось заговоров и покушений. И по чьему-то навету, без всякой явной причины, эту молодую прекрасную пару обвинили в причастности к заговору против царя. Суд был недолгим и их обоих сослали в Сибирь.
За долгие годы ссылки Елена Ивановна потеряла своего драгоценного мужа и двоих детей. Ещё молодым, муж умер у неё на руках. Она вернулась в Киев уже седой, измождённой старухой. Марья Ивановна выходила её, насколько это было возможным. Годы ссылки не прошли даром и теперь она часто болела. Но характер её не ожесточился, интеллигентность не иссякла, манеры не поблекли. Судьба — считала она. Не на кого было роптать. Она стремилась выглядеть, насколько это позволялось стеснёнными во всех отношениях, обстоятельствами и красиво одеваться, перекраивая и перешивая ношенное.
Марья Ивановна была попроще во всех ситуациях. Без особых манер, носила простую свободную одежду. Была замужем, но муж рано умер, оставив ей, какие-то, небольшие деньги и двоих детей. Дети выросли, имели свои семьи, детей и жили жизнью обывателей того времени.
Елена Ивановна переняла от ссыльных привычку к табаку и это сближало их с братом. Иногда, Яков позволял себе выйти и подымить вместе с сестрой во дворе дома на скамейке под старым каштаном. Но это бывало нечасто и считалось событием, которое потом долго обсуждалось между сёстрамикак какое-то происшествие.

Однажды пришло письмо от Якова. Он сообщил, что, пока, не имеет возможности вернуться скоро. На конверте был обратный адрес, письмо пришло из Ростова. О Варваре в письме не было ни слова и сёстры не посмели рассказать ей об этом.
И вот — родился мальчик! Как сказала акушерка, ребёнок родился в «рубашке», тобишь, частично окутанный не отделившейся плёнкой и большой ростом, на сколько может быть большим младенец. Варвара после родовых страданий отдыхала и думала что делать дальше, когда выйдет из стен больницы. На дворе октябрь, впереди зима. В мазанке у матери младенец застынет в первую-же ночь, а идти некуда. На дворе поздняя осень.
Благотворительная больница с множеством коек. На одной из них лежала Варвара и смотрела на распеленанного ею новорожденного мальчика. Увидев издали сестер Якова, она быстро закутала ребенка.Подошла Елена Ивановна и со слезами на глазах, сказала:
— Варенька, поздравляем тебя! Какого ты богатыря родила! Большой такой-же будет, как отец. Мы письмо от него получили, уже давно. Но там не было приказано передать тебе привет, так мы и молчали. Он велел, если родится сын, назвать Михаилом. Так ты уж так и назови, сердешная ты наша. А вернется или нет – ничего не написал.Марья Ивановна, тоже прослезилась:
-Мы тут, Варя, гостинцы тебе принесли, одежду, пеленки и одеяльце для Мишеньки. Куда положить можно?

— Спасибо вам, добрые женщины! Пусть будет Миша. Так и назовем. Положите все под кровать. Сестра милосердия придет и заберет.

— Как ты, Варя, себя чувствуешь? Все в порядке?
— Слаба я, пока. Да Бог милостив, может скоро окрепну. Лишь бы он вот был бы жив-здоров, коль уж родился.
Миша, словно поняв, что о нем говорят, вдруг, весь побурел и залился громким раскатистым уаканьем. Тетки умиленно, снова, расплакались и удалились. Из двери вприпрыжку прибежала румяная и пухленькая Катька.
-Мама!.. Мама, хорошо-то как! Теперь я не одна. Братик у меня есть!
И Катька с размаху накинулась его целовать.Варвара, встрепенулась:
-Ты что, одна прибежала? Не целуй ты его так, ведь задохнется он!
-Да, конечно-же одна! Что я маленькая, что-ли? Девять лет мне уже! Бабушка,вот, картошки наварила и велела отнести тебе. А соседи молока бутылку передали, сказали чтоб ты ела и поправлялась, да скорее домой пришла.
К кровати Варвары приближалась сестра милосердия с офицером и молодой красивой дамой в дорогих мехах.Сёстры Якова кивнули Варваре и вышли за дверь.Сестра милосердия сказала:
— Варвара, вот тут пришли порядочные достойные люди. Они хотели-бы усыновить твоего мальчика. У тебя, мы знаем, очень тяжелое семейное положение. Трудно будет растить ребенка. Может, ты согласишься отдать его? Они бы дали ему хорошее воспитание и безбедное существование. Подумай о мальчике…
Варвара заплакала:
-Да уж, конечно… Как я его выращу? У матери, где я теперь живу, он замерзнет в первую-же ночь…Не знаю, что и делать…У вас, добрые люди, конечно, ему было бы,наверное, хорошо. Ни холода, ни голода не испытал бы…
Стоящая рядом Катька, вдруг, так взревела, словно её кто-то сильно уколол:
-Мама, да ты что — с ума сошла? Ты решила отдать его чужим людям? Нет! Никогда и ни за чтомоего дорогого братика я никому не отдам! Сама растить буду и кормить. А если отдашь, то и я от тебя, тоже, убегу!
Катька схватила младенца и встала с ним по другую сторону кровати, ощетинившись и плача навзрыд.Варвара испугалась:
— Ой, что ты Катя, задушишь ведь, его!Положи на место!
— Нет!.. Не положу!.. Ты им его собралась отдать — так ведь?
Варвара, тихо плача, глядела на детей.
— Простите меня, люди добрые, господа хорошие! Видно не судьба. Сама буду растить его. Уж как будет, так и будет. Видите, дочь моя против, да и я не могу решиться. Простите, ради Бога!
Офицер с женой молча ушли. Сестра милосердия попыталась забрать ребенка, чтоб отнести в отдельную детскую палату, но Катька не отдавала:
— Даааа… Я знаю, Вы его сейчас тихонечко отдадите им и всё тут!
Сестра милосердия успокоила её:
— Ну что ты, девочка? Если мама твоя не разрешила, я никак не могу отдать. Не я детьми здесь распоряжаюсь. Успокойся, девочка. Мама твоя не дала согласия, значит братик останется с вами. Дай мне его! Ему нужно измерить температуру.
Катька недоверчиво глядя на медсестру, отдала ребенка и села к матери на кровать. Они молча глядели на удаляющегося Мишу.
— Мама, ты скоро домой придешь?
Варвара устало:
— Скоро, через день-другой.
— Ты,ведь, вместе с ним придёшь?
— Да, с ним…
— Мама, а как мы его назовём?
— Михаилом…
— Уууу! Хорошо-то как, красиво! Брат у меня есть, Мишка! Побегу бабушке расскажу…
И она, наспех обняв мать, вприпрыжку побежала к двери.

Глава 3.

Варвара сидела у мутного окна материной мазанки на Байковой горе с заметно подросшим Мишей на руках. Лицо её было безразлично ко всему окружающему. Думы думались невесёлые. Всё, вокруг происходящее, не волновало её. Она просто жила и тянула свою лямку. Теперь, определив Мишу в «Дом малютки», она опять работала на стекольном заводе в горячем цеху. На улице слышалисьгромкие детские голоса. Там Катька занималась беготнёй с соседской детворой, ругалась и дралась с ними до ссадин и синяков. Никто её не останавливал и не читал натаций, не учил как жить, как одеваться и выглядеть. Она была миниатюрной, но крепконогой брюнеткой с серыми большими глазами и обычным, ни чем не привлекательным лицом девочки-подростка. Ласкала и жалела её, только, бабушка, но только тогда, когда хотела этого сама Катька.
Недалеко от Байковой горы, за речкой Лыбидь, одной состоятельной дамой была открыта благотворительная начальная школа для бедных детей. Дама эта, Анна Филипповна, считала себя человеком передовых взглядов и понимала, что грамота нужна не только богатым. Что жить будет легче, если беднота научится читать и писать. Была она миловидна на лицо, но с горбиком на спине. Дети-же – народ немилосердный и порой даже, жестокий, за спиной учительницы кривляли её и передразнивали. Но Анна Филипповна, несомая своими высокими идеями, не замечала этого. Она наслаждалась ролью учительницы и была в восторге от себя. Театрально вела нехитрые уроки, не замечая выходок детей, не возмущаясь глупыми ответами своих учеников и не восхищаясь правильными. Казалось, её идея заключалась только в самом факте преподавания. А дети, как везде и всегда, принимали её уроки по разному.
Есть дети, которые с малых лет чувствуют свои обязанности, растут исполнительными и впитывают в себя наставления. Пусть не все, но большинство этих наставлений. А есть дети, для которых главное – это не главное, а вот все что вокруг главного – это иесть самое важное.
Учительница сама обходила убогие лачуги бедняков и набирала учеников. Записали туда и Катерину. Она, конечно, бегала в школу нерегулярно, пропуская неделями, но кое-что ловила на уроках и уже знала буквы, немного читала и писала. Варваре было не до дочери и её учебы. Сама этому не обучалась и знала, только, расписаться.
Она сидела с Мишей на руках и наблюдала как за мутным окном на крыше старого развалившегося сарая целовались и совокуплялись голубь и голубка. Самочка, якобы, увиливала от назойливых приставаний возбуждённого самца. Но, как бы невзначай, её клюв опять и опять оказывался в его клюве. Она, словно забыв что имеет крылья, убегала от него, а голубь догонял и запрыгивал ей на спину. Затем она, взъерошенная, с игривым воркованьем, вылезала из-под невменяемого и ошарашенного нахала. Некоторое время, потом, они смотрели в разные стороны, как бы, удивляясь тому, что наделали. Но затем всё повторялось снова…
Ах, это вечное, титанической силы, влечение полов всех живых существ на земле! Эта нескончаемая музыка. Видимо, главное на свете, всё-таки — это продолжение рода и все наслаждения и отношения, связанные с этим. Только это движет жизнью и цивилизацией, а не материальные блага. Ведь, жили-же древние без этих денежных купюр? Без влечения полов жизнь на Земле, когда-нибудь бы, непременно иссякла. Не понятно, только, кому, для чего и зачем так сильно нужно это бесконечное продолжение и обновление жизни? Для развития цивилизации? Опять-же, кому нужно чтоб цивилизация на Земле развивалась? До какого предела должно дойти это развитие? Будет-ли, когда-нибудь, конец этому всему? И вообще, почему мы живём — из любопытства, чтоб узнать, что-же будет дальше в этом прекрасном, не смотря ни на что, мире? Каждый из нас думает: «…почему, именно, я существую ипочему мне выпало счастье жить на Земле и, именно, в эту эпоху? Как так случилось, что мы не разминулись со своим супругом или, супругой во времени, в этих миллионах лет существования цивилизации?.. И не надо думать ни о каком конце нашей жизни! В любом случае, люди благодарны за такой щедрый подарок — жить на Земле, знают – но не верят в такой нежелательный собственный уход из этого прекрасного мира. Им кажется, что до этого ещё очень далеко или, даже, это не произойдёт вовсе. Может быть, когда-нибудь человечество или те сущности, в которые оно превратится, найдут ответ на все эти вопросы? А нужен-ли нам этот ответ? Может быть, он нас вовсе не обрадует, а наоборот — очень разочарует? Выходит, лучше не знать ничего о будущем и так будет спокойнее? А как-же, тогда, наше стремление к разгадкам этого Мира?…

Варвараневидящим взглядом продолжала смотреть на крышу сарая, где целовались и совокуплялись голуби.Но Варвару это совершенно не волновало.
Она вздрогнула, когда вбежала хорошенькая, разрумянившаяся Катька:
— Мама, там наш муж идет!
Варвара испуганно встрепенулась. Открылась дверь и вошел Яков Иванович с неизменной досадой на лице.Миша проснулся, потянулся и улыбнулся во весь рот,показывая два верхних и два нижних зуба.Яков, не глядя на Варвару, молча протянул руки к ребенку. Миша с широкой улыбкой пошел к отцу и сразу взял его за огромный горбатый нос, другой рукой держа себя за нос, словно сравнивая. Катька с тревогой глядела, чтоб не забрали брата. Миша потянулся к матери и тут-же залез ей рукой за пазуху. Она дала ему бутылку с молоком и он жадно присосался. Яков сел на табуретку, закурил и после длительной паузы заговорил:
— Сестры мне сказали, что ты работаешь и держишь сына в благотворительном «Доме малюток»?.. Не хорошо это. Худо ему там…
— Ты, Варвара, вот что… Бери сына и возвращайся ко мне…

Миша окреп, порозовел, появились щеки, наметился уже и породистый отцовский нос. «Дом малюток» содрогался от его крика. Миша всегда был голодный. А если такой человек много кушает, ему надо не только много молока, но и много пелёнок.
Время шло своим чередом. Миша кричал и набирался сил, а кругом бушевала яркая киевская весна. Буйно цвели бесподобные киевские каштаны и сирень всех оттенков. Люди ходили по улицам энергично, с загадочными лицами, хранящими какие-то, только им самим известные тайны. Всё чаще слышался еле сдерживаемый девичий смех. Девушки ходили грациозно любуясь своими фигурами в отражениях витрин магазинов.
У мужчин в это время года происходит, обычно, просто черт знает что! В их глазах небывалым способом бесовски отражаются все женщины сразу. Им страстно хочется объять необъятное – любить всех этих женщин одновременно. Порой мужчин несёт так, что двигаются они ничего не видя под ногами, прямо по лужам и спотыкаясь о неровности, от чего блеска в глазах появляется ещё больше. Наверное, всё-же, все любовные интриги начинаются весной. Сколько страсти, сколько чувств кругом! Узы брака – ничто по сравнению со всем этим. Азарт и вызов царят везде и всюду. Люди рады, что пережили зиму, что позади Великие посты… Свобода! Красота! Радость!
В проезжающем мимо экипаже творилось невообразимое…Звонкий женский смех заглушал едущего стоя оратора со шляпой в руке и, что-то, громко декламирующего. Своей шляпой он размахивал в такт стихам так, как будто управлял всем миром. Преобразились, даже, обычно угрюмые извозчики. Их глаза теперь, выглядывающие из-под косматых бровей, говорили о том, что где-то там, в бородах, спрятана ухмылка и они уж не ворчат более на своих пассажиров.
На другой стороне улицы в длинном, по самые щиколодки – платье, отвернувшись, стояла стройная брюнетка. Перед нею на коленях в луже стоял красавец кадет, вымаливая видимо, жизнь или смерть. Конечно-же, эта картина достойна кисти художника!
Даже, у чепорных дам пропало с лица выражение недовольства и осуждения всего и вся в этой жизни, а появилось умиление и всепрощение.
Но больше всего, конечно, весне радовались птицы. Они тучами носились над городом и своими криками и пением старались перекричать всех и вся. А гадили столько, как будто не делали этого всю зиму. Не распознаваемые памятники и подоконники, уже, так были заляпаны их стараниями и настолько обильно, что проливные весенние дожди не могли справиться со всем этим…Весна! Она всегда с яростью управляет всем происходящим.

Сёстры были рады и появлению малыша в этом старом доме, и возвращению Варвары. Потихоньку от Якова, они совали лакомства и фрукты Мише. Когда брат уходил по делам, сёстры няньчились с малышом, плача от умиления. Елена Ивановна шила ему рубашечки и панталоны. Но, по возвращении Якова, все делали вид, что никто ни с кем не общается. Так надо было брату.
Однажды Яков, в очередной раз ушел из дома. Елена Ивановна, тут-же, позвала Варвару на примерку недошитого платья. Марья Ивановна играла с Мишей, а Варвара, натянув ситцевое простое платье, стояла перед зеркалом. Вдруг, с улицы раздался гневный голос Якова:
— Хивря, ты где?
Варвара обомлела от ужаса, застыв у зеркала. Елена Ивановна, сперепугу, не знала с какой стороны стягивать недошитое намётанное платье и с треском тянула его во все стороны. У открытого окна появился Яков видимо, он забыл взять деньги, идя за папиросами и вернулся в разгар примерки. Варвара, потупившись, вернулась домой и уселась в углу на табуретку, ожидая «приговора». Даже, сидящий на полу двухлетний Миша почувствовал неладное перестал улыбаться.
— Чтоб этого платья я у тебя больше никогда не видел!
Долго думали, потом, женщины что делать с этим платьем. Ну, не выбрасывать-же! Взяли и перекрасили в коричневый цвет, чтоб напоминало прежнее, старое, изношенное и порванное на тряпки.

Летело время. Миша рос никому не втягость. У него складывался добродушный весёлый нрав. Никогда не капризничал, но очень тонко чувствовал обиду и, негромко, плакал, обильно заливаясь слезами, если Катерина или отец прикрикнули на него или отказали в какой-нибудь, просьбе. При отце, что-то чувствуя, он вообще старался не плакать вслух, еле сдерживая поток слёз, котрые ручьём лились из глаз.
Яков, по-своему, привязался к ребёнку. Брал за ручку и водил по двору, показывая ему свои уникальные, привитые разными сортами, деревья и рассказывая как можно этого достигнуть. Миша ничего не понимал, но слушал очень внимательно. Идти с родителем он старался вногу, даже, так-же прихрамывая. Интуитивно побаиваясь, сын только пялил на отца свои наивные добрые глаза.
Да, Миша взял от отца многое. Сейчас, в три года, было видно, что мальчик будет крупным. Он, уже, был выше на голову своих сверстников. Намечался отцовский крупный нос. Узкие запястья рук заканчивались длинными пальцами. Вырисовывалась большая ступня: казалось он, уже, твёрдо стоит на земле. Когда мать и сын оставались вдвоём, Миша болтал без умолку. Ему было неважно, слушают его или нет. Когда-же появлялся отец, сын смотрел ему в глаза и, как бы, ждал дальнейших указаний. Яков не обижал ребёнка и страха у малыша не было, а скорее, какое-то почитание своего родителя.
Теперь ребёнок жил дома. Занимались им Катерина, отец и, незаметно, тётки. Миша бегал по маленькому дворику, где познавал природу, болтал с кошками, собаками и птичками. Был счастлив, добродушен, весел. Особенно бывал счастлив, когда оказывался в кругу всех своих женщин – болтал без умолку и старался выкинуть что-нибудь такое-этакое, чтоб все смеялись. Постепенно, он привык к тому, что все вокруг ждут от него развлечений. Часто прогуливаясь с отцом по улице, Миша впитывал в себя всё происходящее и перемалывал своим детским умом на свой лад. Ему очень нравились люди и он тянулся к ним всем добром своей маленькой души.
Однажды они с отцом проходили мимо свадьбы. Миша замер, весь напрягся и, казалось, всё перестало для него существовать: он увидел пляшущих людей! Придя домой, Миша принёс отцу балалайку и попросил играть. Сам-же пустился отплясывать, в точности копируя плясунов со свадьбы. С тех пор это стало коронным номером.
Большинство детей любят быть в центре внимания. Но этот ребёнок не требовал к себе особого внимания. Он располагал к себе окружающих так, что они сами не могли оставаться равнодушными. Люди обажали его. Намечался характер лёгкого, уживчивого, покладистого и мягкого человека. А отцу это, уже, не нравилось и он пытался перевоспитать на свой лад, подчас становясь грубым с сыном.
Катерине было, уже, четырнадцать лет. Варвара заставляла её помогать по дому, но чаще, её просьбы оставались не выполненными и мать ворчала:
— Ну, нет у меня дочери и всё тут! Некому мне помочь…
Миша это, по-своему, переживал. Однажды, Катерина читала ему вслух детскую книжечку со стишками, одно из которых очень тронуло его и он попросил прочесть его несколько раз. Вечером он собрал вокруг себя всех взрослых, залез на табурет и, заправив одну руку за спину, а другую – артистично жестикулируя и держа ладошкой кверху, выразительно прочитал:
Я у мамы – один сын.
Нет у мамы дочки.
Как-же маме не помочь
Постирать платочки?
Мыло пенится в корыте,
Я стираю – посмотрите!

Все аплодировали. Даже, Якову понравилось. С тех пор стихи для Миши стали самым любимым занятием. Все быстро поняли это и старались приносить ему книжки.
Время, как известно, не стоит на месте и, вот, наступила пора отдавать Мишу в школу, хотя до школьного возраста ему не хватало чуть больше месяца.
Школа, в которую определили Мишу, была создана на пожертвования меценатов. Благотворительность, тогда, носила массовый характер. В России стало организовываться огромное количество обществ, занимающихся помощью обездоленным: при каждой больнице, приюте для бездомных и сирот, а так-же, при школах. Даже, при кадетских и воинских корпусах. Две трети средств давали богатые люди, а остальные те, кто жертвовал рубли и трёшки. На пожертвования купцов и промышленников в Киеве было построено несколько десятков больниц, сотни школ, училищ. Создавалась культурная структура, строились театры.Меценатство было сильно развито во всех городах России. В Москве все театры, исключая «Большой», были построены купцами — как «Малый», или созданы, как создал МХАТ глава крупной фирмы К.Алексеев, взявший фамилию Станиславский, но построен этот театр на деньги крупного промышленника Саввы Морозова. Меценатами-же создана и Московская консерватория, Высшие женские курсы, Пречистенские курсы для рабочих и многое другое.
В конце девятнадцатого столетия дело на Руси достигло наивысшего расцвета, а бизнес, неизбежно, порождает благотворительное меценатское движение.
Настоящие промышленники хорошо понимали, что самое главное для успеха дела – иметь здорового, грамотного и непьющего рабочего. Для здоровья – больницы, для грамоты – школы, а для непьющего – театры. Савва Тимофеевич Морозов в Орехово-Зуеве, что под Москвой, создал оперный коллектив из рабочих и служащих своего огромного предприятия. Ставили оперу «Евгений Онегин», «Русалка». Не дворяне, которые веками держали народ в крепостной зависимости, а именно промышленники понимали, что мощная культура мирового уровня – это самое выгодное, что может быть в предпринимательстве. И они видели эту прямую зависимость: одно дело приехать в Европу из России Николая Первого просить кредиты, выгодно купить машины – на вас смотрят, как на человека из дикой крепостнической страны. И совсем другое дело, приехать из страны Толстого, Достоевского, Мусорского, Рахманинова – отношение совсем другое.
Савва Мамонтов много лет морально и материально помогал художникам: – «Демон» Врубелем написан в его кабинете, «Три богатыря» Васнецовым – тоже. «Девочка с персиками» Серовым написана в его имении Абрамцево. Мамонтов устроил частную русскую оперу! А железнодорожный строитель, специалист по шпалам, по рельсам, по паровозам – стал её режиссёром и ставил произведения Мусорского, Римского-Корсакова. Каждый истинный меценат был, тогда, новатором.
Семейство Рукавишниковых, владельцев металлургических предприятий на Урале и в Сибири, создало в Москве исправительный приют для малолетних преступников. Но какой! Рукавишниковы купили огромный прекрасный дворец и, не навешивая на него никаких решоток, стали брать туда осужденных подростков.
Нормальные условия жизни, нормальное, питание, хорошая одежда, спокойное отношение – и полная занятость. С половины шестого утра и до девяти вечера перемежалась работа в столярных, портновских, сапожных мастерских с занятиями в школе, участием в кружках художественной самодеятельности. Был духовой оркестр, оркестр народных инструментов. Отбыл свой срок и администрация подыскивает этому человеку рабочее место, и три года ещё ведёт за ним наблюдение! А потом могли помочь создать и собственную мастерскую. И процент перевоспитаемости доходил до 95!
Жена Рукавишникова, одно время жила в Крыму с сыном, больным туберкулёзом, где стала свидетелем кораблекрушения у берега Феодосии. Там у одного из мысов очень опасные скалы и рифы. Нужен был маяк. Рукавишникова решила его построить, пожертвовав крупную сумму денег.
Третьяков, создатель знаменитой галереи в Москве, говорил:
— Моя идея, с самых юных лет, наживать деньги для того, чтобы нажитое от общества вернулось бы так-же обществу в виде каких-либо полезных учреждений. Мысль эта не покидает меня всю мою жизнь…
Прохоровы, владельцы «Трёхгорной мануфактуры», в Париже на выставке получили «Орден Почетного легиона» за заботу о рабочих.
Учителями в школах работали люди культурные, образованные, достойные. Не каждый из окончивших Высшие курсы мог попасть туда работать. Меценаты строго следили за работой созданных ими детищ. В благотворительных школах учились дети бедного и среднего сословия.

Собрался идти в школу и Миша. С вечера приготовил букет цветов для учительницы. Тётя Лена сшила новую белую рубашку-вышиванку и синие штаны. Был куплен ранец. Первого сентября будущий ученик проснулся раньше всех и никак не мог дождатся – когда-же, наконец, его отведут в школу.

Во дворе школы стояли дети разного возраста, разбитые на группы. Прозвучала фамилия – Атлантов и отец из рук в руки передал сына учительнице. Это была стройная, красивая, молодая женщина с загадочно-умным выражением лица и Яков Иванович подумал: — «Ну чему может научить детей эта селёдка?»

В классе, празднично сияющем цветочным убранством,
шел первый в его жизни урок. Елизавета Андреевна задавала детям нехитрые вопросы и просила, подняв правую руку, затем встав – отвечать кто знал ответ. Она спрашивала: кто знает буквы, кто может быть умеет читать, кто умеет рисовать, кто знает сколько будет, если к одному яблоку прибавить ещё одно, сколько яблок будет у каждой из трёх сестричек, если им раздали три яблока и т.д..Миша сидел и наблюдал за всем происходящим. Руку он не поднимал, как-то, не нашел для этого подходящего момента. А ещё он был в полном недоумении:
— «Как-же так?..Вот так и будет эта учительница всё время только выспрашивать? Прошло, уже, столько времени, а она только всё говорит и говорит. А где-же угощение? Когда его поставят на столы?»..
В этот момент Елизавета Андреевна подошла к нему:
— А почему это у нас такой хороший мальчик не отвечает на вопросы и ниразу не поднял руку? Разве ты, Миша, не умеешь рисовать?..
Вот тут, наконец, его терпение лопнуло. Он громко зарыдал и сквозь всхлипывания с трудом выговорил:
— Исты (кушать) хочуууу …
Чем привёл учительницу в полное замешательство, а дети не знали, то-ли им тоже плакать, то-ли смеяться. Оказывается, он был уверен, что придя в школу он увидит столы с угощеньем, ведь праздник-же! Как угощали его везде, где он бывал с мамой, отцом или Катей. Все знали, что разносолов в семье Атлантовых нет и, что у мальчика очень хороший аппетит. Он никак не ожидал, что здесь, в школе, этого не будет.
Всё последующее, недолгое, время Миша в школе оставался безучастным. Чаще всего он и не понимал, что от него хотят, а если учительница настаивала чтоб он отвечал, это приводило, как правило, к слезам. Так длилось больше месяца, пока все дружно не решили, что в школу Мише ещё рано и перенесли образование на следующий год.
Дома с ним, по-прежнему, занималась Катя. Он пристрастился к сказкам Пушкина, не давая покоя сестре и заставляя её читать любую свободную минуту. Многое он, уже, знал наизусть и с удовольствием выступал перед своей давней аудиторией, поражая всех артистическими талантами.
Катерина, невестилась. Она не стала красавицей в общепринятом понятии. Но была крепенькой невысокой девушкой, научилась шить и красиво, хотя и дёшево, одеваться. Появились ухажоры, приглашая её то туда, то сюда. Но Миша не отставал от неё ни на шаг. Чтоб хоть как-то заставить его остаться дома, кавалерам приходилось раскошеливаться, купив ему крендель или пряник, а то и леденцового петушка. Только тогда он соглашался остаться дома ненадолго.
Наступил следующий учебный год. Миша подрос ещё больше и, видимо, поумнел. Он, уже, имел представление о школе от сестры. Его природная исполнительность помогала в учебе и он тянулся, не чувствуя ещё никакой необходимости в этой учебе, но зная, что надо учиться.
И потянулись долгие школьные годы. Полу-голодный, плохо одетый, ноги всегда были намного длиннее штанов, а руки длиннее рукавов. Его детство проходило безрадостно, в тесном убогом быту, под ворчание стареющего отца и часто плачущей матери.
— Проходи в дом. Вот здесь я живу…
Пригласил, однажды, Мишавойти наведавшегося одноклассника. Одноклассник вошел, намереваясь пройти ещё дальше и не видя — куда.
— Как я понимаю – это сарай, а живёте-то вы с родителями где? Там?..
Показал гость в завешенный угол.
— Да нет.. Вот тут и живём.
Ответил Миша. Он пристрастился к чтению, как только освоил буквы и слоги, но читать было негде. Старые родители ложились спать рано и гасили свет. С трудом, со слезами, преодолевая свою неустроенность он стал мечтать о хорошей светлой жизни для себя, о которой пишется в книгах. Наблюдая за жизнью своих одноклассников он, уже, понимал что одни живут хорошо, другие ещё лучше, а третьи — ещё хуже чем он. Делая выводы, со временем понял, что надеяться ему не на кого. Никто не сможет помочь и что,только, он сам должен проложить дорогу в нужном направлении в своей жизни. Стало понятно: чтоб быть умным, нужным, интересным человеком, надо быть образованным и он взялся за учебу изо всех сил.

Глава 4.

Варвара работала на стекольном заводе с раннего утра до позднего вечера, но достатка в доме так и не было. Невсегда Мише удавалось получить от матери пятак, чтоб по дороге в школу забежать на базар и купить кружку молока и крендель.
Бабушка, по-прежнему жила на кладбищенской Байковой горе. Она, уже, не могла ухаживать за могилами и торговала перед кладбищем цветами и ярким желтым песочком для посыпания могил. Миша, будучи уже двенадцатилетним подростком, помогал ей, чтоб заработать хоть какую-то копейку.
Однажды, стоя в ряду торговок перед кладбищенскими воротами с ящиком желтого песка, он увидел приближающуюся к торговому ряду свою учительницу, Елизавету Андреевну. От стыда-ли, от неожиданности-ли (стоять торговать перед кладбищем считалось тогда самым непристойным занеятием) он, не помня себя, нырнул лицом в ящик с песком. Учительница знала о бедности в семье Атлантовых, не стала смущать его, сделала вид что не заметила и прошла мимо. Миша остался уверен, что она его не увидела.
Катерина стала девицей на выданье. Красавицей она так и не стала, но симпатия горожанки в ней, безусловно, присутствовала.
Ходили за ней разные ухажоры, но этот был мал, тот велик, тот толстый, тот тонкий. Она смеялась и отвергала предложения одно за другим, будучи неспособной заглянуть в душу человека. А среди этих женихов было много приличных и умных парней.
Наконец, неожиданно для всех, она остановила свой выбор на одном из них -на Петре. Он был старше её на восемь лет. Родом из деревни Васильково, что под Киевом. Сельский парень, маленького роста, нос картошкой, глаза навыкате, в которых не светилось ни одной мысли. Поговорить с ним было не о чем, да и не хотелось, таким неприятным и не располагающим к беседе он казался. Но, видимо, всё-же бог парует людей на Земле. Они поженились. У Петра в деревне жили мать, отец и брат Микола. Был Петро, уже, однажды женат, но овдовел и имел десятилетнего сына Костю.
Свадьба была в деревне. И….о! Что за чудо эти деревенские свадьбы! Во все времена и эпохи это событие в деревне было главным. Сколько писателей и поэтов восторгались этим пиршеством. А как долго, потом, после этихсвадеб гудели в деревне воспоминания и залечивались раны после свадебных пьяных драк.
Приготовления к этому пиршеству начинались задолго до этого дня. Резали свиней, баранов, уток, гусей, кур. Всё жарилось, тушилось и пеклось вёдрами, и котлами. Самогон из буряков гнали бочками. Девки и парни разминали ноги на вечеринках. Все вокруг говорили, только, о том – что для этого уже сделано и что ещё предстоит сделать.
У родителей жениха был дом. Свадьбу справляли во дворе этого дома. Как полагается, были на свадьбе и родители невесты – Яков Иванович с Варварой Парфирьевной и брат Миша. Сидели они по правую руку от невесты. Миша взирал на это пиршество счастливыми голубыми своими глазами. Казалось, он был счастливее самой невесты. Пиры и застолья ему нравились настолько, что казалось – вот ещё немного и он растворится во всём этом.Он сидел попивая узвар, наевшись «отпуза» в первые-же минуты застолья. Теперь, улыбаясь и испытывая наслаждение, он взирал на происходящее.
Яков Иванович, сохраняя своё достоинство – сидел чинно, ни с кем не разговаривая и глядел сквозь всех в никуда. Варвара грустно улыбалась в промежутках между слезами и поглядывала на всех, чаще всего на мужа как бы спрашивая, всё-ли так как надо.
По старинному обычаю, первым был подан холодный ярко-малиновый борщ, аппетитно украшеный зеленью и сметаной. Тосты в честь молодожонов были немногословными, как будто все, кто говорил, спешили скорее выпить, а тут еще надо было что-то говорить.
Подбежали стеснительно-застенчивые деревенские румяные и круглолицие девушки. Гурьбой пропели короткую здравицу жениху и невесте, осыпали голубыми васильками, т.к. голубой цвет – цвет любви и, покраснев еще больше, со смехом убежали.
Катерина сидела в скромном белом платьице, сшитом ею-же самой, с густой связкой коралловых бусов на шее и с красивым веночком на голове из матерчатых маков и васильков. Она загадочно всем улыбалась, как будто, знала какую-то тайну, и радовалась тому, что никто больше этой тайны не знает. Была она, как никогда ранее, красивой.
Петро сидел набычившись, чтоб все знали, какое это важное событие и чтоб, хоть, кто-нибудь бы догадался о том, сколько убытков принесла эта свадьба. Его злили эти поочередные тосты и он раздражонно думал:
— «Хоть бы выпили сперва по первой, а потом уж говорите что угодно и сколько угодно. Что за дурные обычаи, ей богу? И кто их только выдумал?»
Стол заполнялся. Бутылки с мутной горилкой постепенно обставлялись блюдами с разной едой: голубцами, всевозможными варенниками – с капустой, с картошкой, с мясом, с сыром и, даже, с печенью – разной формы и размеров. А мяса всякого столько, что и не перечислить : и крученое, и кусками, и стружками, и лепёшками, и куриное, и свиное, и баранье и, даже, говяжье – в эту-то тёплую пору! А рыбы, а селёдок – всего и не перечесть. Какие пухлые да румяные пироги, пышки и пампушки! Так и улыбаются, хоть бери да с них и начинай.
Родители на Украине всю жизнь готовятся к свадьбам детей, помня об этом всегда и делая запасы. А, иначе, что скажут люди? Ведь, живём среди людей, на виду и пересуды в деревне – это самое нежелательное, что только можно не желать.
Мать жениха, Евфросинья Петровна, маленькая и круглая, как бочонок, шумно хлопотала над столами, громко честуя гостей и приговаривая:
— Ешьте, гости дорогие, угощайтеся!
Совсем забыв в тот момент, что большая половина из них, вовсе, не дорогие для неё люди, что с многими она перессорилась по причине и без, и не разговаривала годами. Но в последний день перед свадьбой жених и невеста ходят повсей деревне, заходя в каждый дом, кланяясь и приглашая на свадьбу. Поэтому, приходили все – и желанные гости, и нежеланные. Обиды , на время, забываются, а после свадьбы – или опять вспоминаются и с ещё большей силой, либо,уже, возобновляется дружба.
Ефросинья Петровна была женщиной спесивой с зычным голосом, ведь, в семье три мужика и от каждого из них надо было чего-то добиться. Спуску она не давала никому: ни своим мужикам, ни соседским.
Отец жениха, Данила Федотович, был для здешних мест человеком необычным. В большинстве, мужики вокруг были светловолосые, круглолицые и с кирпатыми или «картошкой» – носами. Он-же был красивым, высоким, поджарым брюнетом с седеющими висками. Волосы, в большинстве своём, были ещё черными и с крупными волнами. А самыми выдающимися на его лице были большие черные усы, красиво — как на картинке, уложенные. По характеру он был спокойным и рассудительным человеком. Во всём его облике, казалось, присутствовала какая-то постоянная досада, как бы от какой-то несбывшейся мечты, или даже может быть, неудовлетворение жизнью. Постоянная грусть была заметна в его глазах. Говорил он немного и не часто, больше слушал, думая о своём и наблюдал за происходящим. Как всякий, глубоко верующий в Бога человек, он часто бывал в местной церкви, помогая во время богослужений и выполняя всевозможные поручения.
Был он человеком грамотным. В молодости окончил духовную семинарию в Петрограде. И всё бы было ладно и хорошо у него, потом, в жизни. Но судьба распорядилась иначе. Отец его был неудачником: за что не брался – всё впустую. Имел он кожевенную мастерскую – мял кожи, да что-то не вышло у него на торгах и он остался должен крупную сумму денег кому-то. В конце-концов, отец надумал уехать, скрыться от кредитора за границей в Болгарии со всей семьёй: женой и трямя детьми. Ехали на перекладных в зимнее время. Путь их лежал через Киев. Данила, тогда, сильно простудился и тяжело заболел. Отец сделал остановку в Василькове и показал сына местному лекарю. Тот определил состояние больного как безнадёжное и отец решил оставить сына у этого лекаря, дескать, ежели выздоровеет – найдёт родных своих в Болгарии.
У лекаря убирала молодая весёлая и краснощокая Ефросинья. Она-то и выходила больного, проведя немало бессонных ночей у его постели, а потом, полюбила до слёз и вцепилась в него мёртвой хваткой. Родители её были люди не бедные и во всём потакали дочери. А она была шумная и весёлая, маленькая, круглая и окрутила этакого высокого, кудрявого и чернявого красавца, тем более что ехать за границу ему совсем не хотелось.
Обвенчались они в маленьком сельском приходе и стали жить. Люди посудачили, что мол, за пришлого отдали единственную дочь да и перестали. Вскоре родился Петро, а через год и Микола. Оба сына удались в мать: маленькие ростом, круглые и шумные. Так и остался в Василькове навсегда Данила Федотович.
Спустя годы, завоевал авторитет у односельчан. Люди поняли, что человек он грамотный, ученый и стали ходить к нему за советом или если надо что-то написать. Полюбили его за скромность, за ум и тихое обаяние. Он много читал и много знал, любил всякое искусство.

Людей на свадьбе было много. Места за столами всем не хватало. Угощались по очереди, уступая место другим. Самогон лился рекой. Земля содрогалась от пляски. Гармонисты и балалаечники играли каждый своё. Брат жениха, Микола и сам жених Петро напились до беспамятства и подрались, по привычке всей их жизни – до синяков и до крови, разбив друг-другу носы и губы. Драки возникали то там, то тут. Все гости были заняты только растаскиванием дерущихся в разные стороны.
Яков Иванович и Варвара сидели с явно выраженным ужасом на лицах. Миша жался к ним. Зять им не понравился. Скоропалительно уходя с этого веселья, уводя Варвару и Мишу стороной, в обход дерущихся, вдоль забора, Яков плевался и повторял, что не желает больше никогда видеть новоприобретённых родственников:
— А чтоб вам всем тут пусто было! Понеси вас всех леший с этой свадьбы! Тьфу на вас всех! Знать вас больше не желаю…

Катерина, как ни странно, не была ни шокирована драками ни, даже особо, удивлена. Она весело смеялась на другой день, помогая мужу очухаться, смазывая самогоном ссадины и синяки, завязывая тряпками разбитые пальцы. Напротив сидел Микола и терпел те-же процедуры от матери. Мать ругалась громко, до визга, и по всему было видно, что всё это давно привычно для их семьи и так было всегда. Отец не принимал в происходящем никакого участия. Он сидел в стороне у окна и был занят своими, далёкими отсюда, мыслями.
Ещё до свадьбы, на смотринах, будущая свекруха, порасспрашивая Катерину о том, о сём – сделала вывод, что этой девке негде жить и поэтому она окрутила их драгоценного и несравненного сыночка. Теперь она держалась с невесткой высокомерно. Первую жену Петра они пьянками и руганью извели до смерти. Бедная, не пережила пьянства мужа и беспричинных натаций свекрухи. Сына Петра, Костю теперь, воспитывала сестра умершей.
Братья пили и дрались постоянно. На другой день после пьянки, обычно, едва доползали до стола, чтоб похмелиться. Похмелившись, делились впечатлениями от вчерашнего:
— А ты помнишь как я тебя правой?
— Угу…А ты помнишь как я тебя левой?
— Угу…А ногой-то ты меня зачем саданул?
— Ага…Так ты бы поленом меня зашиб!
— Дак, ведь, ты-же с лестницы меня спустил…
И так до тех пор, пока не подерутся снова, а на следующий день:
— Ну, как я тебя?
— А как я тебя? — И опять плохмелье.
Катерина переехала жить к мужу. Петро работал в лесничестве под Киевом у лесопромышленника, который выделил ему половину маленького деревянного дома на территории этого лесничества, где было две спальни, гостиная и кухня. Комнаты были крохотные. Окна пол-метра от земли. В другой половине дома жил пожарник Василий с семьёй, работающий в этом-же лесничестве, который тоже, не отказывал себе в выпивке и соседи подружились. Вместе отмечали праздники, а то и просто в гости друг к другу ходили. Жоны были не пьющими, но любили повеселиться.
Василий был выше среднего роста, со светло-русыми волосами и карими выразительными глазами, которые обрамляли длинные тёмные ресницы. Когда он улыбался, лицо его светлело и приобретало тот оттенок приятности, котрый обычно, нравится женщинам. Он хорошо знал эту свою особенность и улыбался каждой женщине, как бы говоря:
— А ну погляди на меня — как я тебе?
Как можно чаще он опускал свои ресницы, чтоб было видно какие они длинные. И, судя по всему, многие представительницы слабого пола слабели при виде всего этого.
Жена его, Оксана, была интересна своей простой здоровой деревенской красотой, скромностью и незаметностью. Было видно, что вся её жизнь заключена в муже и, если ходили они куда-то, то только тогда, когда этого хотел Василий. Если дома он бывал чем-то недоволен, или приходил с работы в дурном настроении и покрикивал на жену, то она всегда и во всём обвиняла себя. Интересно, что и у их детей происходило то-же самое. Мальчик, Володька, девяти лет, был очень похож на отца и внешне, и по характеру. Девочка, Наташа, десяти лет, была копией матери и терпела от брата все шалости, на какие он только был способен. Во дворе, всегда, был слышен, только, голос брата:
— Натаха, подай! Натаха, принеси! Давай быстрее!…
Петро-же, по-прежнему, много пил. Причем, пил он с большим отвращением. Глотал шумно, после каждой рюмки давился и, казалось, вот-вот вырвет прямо на стол в закуски. Все с замиранием ждали – прошла доза или не прошла, или всё-же вылетит сейчас обратно. И так было всегда. А он пил. Пить ему хотелось больше всего на свете. Василий-же выпивал, но не напивался.
Катерина пошла работать в контору лесничества, занималась канцелярией. Она закончила пять классов, но и это позволило ей быть, относительно, грамотной.
Однажды вечером, не дождавшись мужа с работы, Катерина улеглась спать. Утром-же она проснулась от необычного шума за окнами. Время было раннее , часы-ходики показывали семь утра. Солнце едва пробивалось из-за деревьев. Она выглянула за занавеску и увидела, что стоит толпа людей и, смеясь, показывает руками на её окна. Накинув халатик, выбежала на улицу… И- ох! Лучше бы она не выходила… В открытое окно их кухни, перегнувшись пополам, головой внутрь, свесился Петро. Голова и руки были, уже, на кухне. Штаны спущены и он голым задом, неподвижно, светил на улицу. Катерина, сгорая от стыда, бросилась к нему. Но он спал, будучи мертвецки пьян. Видимо, ночью, переспав первый хмель где-то в лесу он потом, всё-таки, добрёл до дома. Дверь оказалась запертой и он решил залезть в окно на кухню. Во время возни штаны съехали, силы оставили его окончательно, и он так и заснул. Расспросы на другой день ответа не дали. Он ничего не помнил и сказал, что всё это неправда.
Катерина, поначалу, старалась бороться с пьянством мужа, но увидев всю бесполезность этого занятия, бросила. Махнув рукой на него, она жила никуда не стремясь и ничего, особенного не желая. День прошел и ладно. Была она, по-прежнему, аккуратненькой и стройной. Смотрела за собой и, как и раньше, нравилась мужчинам. Петру было не до неё. На работе у него были собутыльники и он, как правило, приходил домой пьяным и заваливался спать, остервенело храпя и мучаясь во сне. Мужчины посматривали на Катерину недвусмысленно и она отвечала им взаимностью: шутила, смеялась с ними. Бояться ей было нечего. Муж не страдал припадками ревности. Его мучило только то, как бы выпить и похмелиться.

Глава 5

Миша часто бывал у Катерины. Их бабушка неожиданно и тихо умерла. Похоронили её на том-же Байковом кладбище, а старую мазанку её, как и все окружающие постройки – снесли, предоставив кладбищу ещё больше пространства.
Варвара,уже, не работала. Годы давали о себе знать – ей было шестьдесят. Она получила небольшое пособие от завода. Яков Иванович старел и мрачнел всё больше. Злился, что уже не мог подолгу читать газеты, швырял их по углам, порой, рвал на клочки, так в них всё было несправедливо. Весь свой гнев, по-обыкновению, срывал на лежащую напротив Варвару. Та успокаивая его, мирно и тихо говорила:
— Не расстраивайся Яшенька, всё перемелется – мука будет…
Из дома, где двое больных стариков, где отец постоянно кого-то ругает и сына – в том числе, Миша бежал к Катерине. Петру, конечно-же, не нравилось, что брат жены так часто их навещает. Пьяный, он кричал, что нахлебников ему не надо. Все эти унижения и лишения выпали на долю этого деликатного, молчаливого и тонкого душой — подростка. Миша сильно страдал и, подчас плакал, лёжа где-нибудь в углу, на полу у Катерины.
С большим трудом, Миша закончил начальный курс школы. Вырос. Был выше на голову Петра и всех своих ровесников. Этот факт выводил из себя Петра ещё больше. Злило и то, что этот парень тянется не к стакану, а к книгам. Миша, даже, не смотрел в сторону пьющих, в отличие от своих ровесников. Никогда не отвечал на хамство, только влажнели от этого его глубокие голубые глаза. Взявшись, как следует, за учебу, он закончил школу в числе лучших. Слабо разбираясь в математике, он обажал литературу. Учителя понимали его, знали семейное положение и помогали как могли. Отец кричал, что этого бездельника надо немедленно отдать в подмастерье. Но Миша, сразу, как только закончил школу решил, никому ничего не говоря, идти искать работу. Днями и ночами он мечтал работать, где-нибудь, на кухне – например, как у мамы на заводе. Ох, как он об этом мечтал! Ему, даже, снилось как он там работает и всё время ест. В своей жизни он не помнил когда был сыт. Его крупный рост требовал соответствующего питания, которого дома никогда не было. Изредка, у Катерины, когда Петра дома не было и, когда у неё было что поесть, он засыпал сразу, едва наевшись.
Миша бывал у матери на заводе и знал, что там есть харчевня для рабочего люда. Встав, однажды, в шесть часов утра он направился туда. Сердце замирало, ноги дрожали от волнения и голода. Войдя в харчевню, спросил главного заведующего. К нему вышла высокая и очень полная женщина. От волнения, он забыл все давным-давно приготовленные речи и просто спросил – нет-ли для него работы. Женщина поинтересовалась, сколько ему лет. Краснея, он сказал, что пятнадцать, прибавив один год. Она повела его на кухню, велела поварам накормить, а потом поставить работать в посудомоечную. От счастья, Миша ел, глядя в угол мойки и глотал еду вместе со слезами. Ему казалось, что вкуснее этого ничего нет на свете. Некоторые поварихи знали Варвару и помнили этого мальчика маленьким.Они удивлялись, как быстро он вырос и приняли его со всей душой. На заводе все знали безотказную труженицу Варвару и, надо было видеть, как начал работать Михаил, как старался, скаким желанием выполнял всё, что ему говорили. Душа его ликовала. В голове кружились весёлые мысли. Рисовалась радужная перспектива жизни. В пол-голоса, под шум воды, он напевал песни или читал свои любимые стихи. Поэзия, теперь, занимала постоянное место в его жизни. Стихи звучали в мозгу независимо от желания. Он был рад слышать их. Перечитав все книги, которые удавалось позаимствовать у неширокого круга его знакомых, он глубоко переживал радости и горести литературных героев. Обажая стихи он любил и прозу.Пытался писать, но получалось не так красиво и выразительно, как в книгах, и он отложил это занятие на будущее.
Ему часто снилось, как он в красивом фраке, непременно, в бабочке, перед элегантной публикой читает стихи, где красивые дамы, как в книжках, с голыми плечами, в бриллиантах, и высокими прическами, а мужчины во фраках. Как все ему улыбаются и аплодируют. А просыпался он под холодным рваным одеялом от холода и голода.
Кухня шипела и трещала. Метались краснолицые поварихи. Ножи мелькали, как спицы в колёсах проезжающих карет, когда нарезался лук или другие овощи. Как у фокусниц подпрыгивали блины на сковородках. А румяные маленькие дрожжевые пирожки, просто, улыбались и просили:
— Съешь меня! Ну, съешь меня…
Поварихи хорошо понимали состояние этого худющего и длинноногого паренька и, в свой первый день, Миша приложился к еде ещё пару раз.
Домой он шел гордый и счастливый, не чувствуя никакой усталости. Рассказал родителям о своём счастье. Варвара заплакала а Яков, как обычно – злой на весь мир, не поверил и через несколько дней направился в харчевню проверить – правда-ли всё это и навести порядок.
Шеф-повара звали Анной Остаповной Усякиной. Яков Иванович вошел в её кабинет без стука, сел на стул без всякого приглашения и позволения, выразительно поставил свою трость, в виде обыкновенной палки, оперев её о стул и назидательно, громко начал:
— Это что-же у вас тут делается? Потакаете бездельникам? Кто Вам позволил взять его на работу? А?..Вместо того, чтоб идти в мастерскую ковать железо или шить сапоги, он на кухню пристроился? Я найду на Вас управу! Я к директору пойду…
Анна Остаповна была женщиной боевой и таких «строгих», как Яков, видывала много.Она поднялась со стула, подошла к посетителю вплотную, почти упираясь своим огромным животом в лицо Якова Ивановича, поставила руки в боки и громогласным басистым голосом, отрепетированным с пьяными грузчиками, грозно заговорила:
— Я тебе, сейчас пойду к директору! Я тебе, сейчас, покажу и как я бездельников могу плодить! А ну пошел вон отсюда! Сейчас я охранника позову, а то и полицейского! Ах ты рожа твоя протокольная! Произвести на свет дитя ты смог, а накормить не умеешь? Погляди – он у тебя скоро переломится пополам! Свет сквозь него видно… И чтоб больше я тебя нигде и никогда не видела! И сына своего не смей мне обижать!..
Кричала она вдогонку быстро ковыляющему Якову, кидая в открытую дверь вслед ему забытую палку. Когда заходил разговор о полиции, от злости Яков Иванович терялся и утрачивал дар речи. Если в газете он находил какие-то положительные отзывы об этой службе, тут-же, вклочья рвал эту газету. Наверное, были у него тайные причины не любить полицейских.
Однажды он прочитал, что за особые заслуги, добросовестную службу, безупречное исполнение обязанностей втечение многих лет, полицейского Голозубенко И.П. представили к награде медалью. Яков Иванович всю ночь не спал. Коптилка горела и он что-то писал, оплёвывая всё пространство вокруг стола. А было это, как потом выяснилось, гневное опровержение в газету и содержание было следующее:
— «…Уж если таких представляют к наградам, то надо награждать тогда всех подряд…Достоверно известно, что Голозубенко И.П. первый взяточник во всей жандармерии. А пьёт и ругается, как извозчик. И все вокруг знают, как он терзает свою семью. С лица его жены не сходят синяки…»
И подписался не Атлантовым, а Федотовым с вымышленным адресом. Когда-же в газете был объявлен список награждённых — фамилии Голозубенко в нём, уже, не было. Видимо, у всех нас, если поглубже копнуть, можно найти порочащие недостатки.
Яков ликовал. Улыбка весь день не сходила с его лица. Был, даже, нежен в разговоре со своими домашними. А, спустя некоторое время, в траурном разделе газеты Яков Иванович прочитал, что скоропостижно скончался полицейский Голозубенко И.П. Кто такой был этот Голозубенко И.П. – Яков Иванович не имел ни малейшего понятия. Но, видимо, были причины у него для такой лютой ненависти ко всем, кто имеет отношение к жандармерии.

Мишу он больше не трогал. О харчевне никогда не говорил, только коcо поглядывал на сына, если речь заходила о его работе.
Большую роль тут сыграло ещё одно событие. Однажды, вечером, Михаил прищел с работы домой очень уставшим но и не менее счастливым.Он получил первое в своей жизни жалованье. Подойдя к лежащей на топчане Варваре, сын торжественно произнёс:
— Мама, я деньги получил.Вот тебе подарок с моего первого жалованья.
И торжественно расправив во всю величину, накинул на неё оранжевый гарусный платок в крупные алые и бордовые розы с ярко зелёными листьями и добавил:
— Теперь не пропадём!
Варвара залилась слезами. От растерянности или радости совсем забыла сказать спасибо. Только робко заметила что, может, не надо было тратить деньги-то. Подойдя к отцу, Михаил протянул и ему свёрток, завёрнутый в газету.
— А это тебе,папа! Кури, если любишь.
Там были папиросы, которых Якову Ивановичу хватило, потом, на целый месяц. Отец покряхтел, но спасибо сказал.

Анна Остаповна, не смотря на свой грозный вид, была женщиной доброй. В харчевне, благодаря припёкам и наварам всегда можно было сэкономить и кусок мяса, и масла, и сметаны, и много чего другого. Раз в неделю в благодарность за хорошую работу она могла угостить того или иного работника, а то и нескольких, снарядив узелок для дома. Выпадало это и на долю Михаила. Да, пожалуй, и чаще других. Усякина видела, как бедно в семье у этого паренька. Но принести домой такой подарок Миша мог не всегда, а только тогда, когда этот день совпадал с днём выплаты жалованья, чтоб намекнуть отцу, что всё это он купил по дороге. Ведь, Яков Иванович мог об этом и написать кому следует, а то и кому не следует. Часто такие подарки Миша относил Катерине, чтоб Петро не называл его нахлебником. Усякина не могла нарадоваться своему приобретению в лице Михаила. Когда надо – он чистил картошку, если грузчик пьяный уснул, Михаил выполнял его обязанности, а если необходимо и некому больше – мог и пирожками на улице поторговать. От него исходила такая неподдельная чистота и доброта, что окружающие невольно отвечали ему тем-же. Сытная и доброжелательная атмосфера сделала чудо. Он расцветал на глазах. Щеки его порозовели и округлились, губы стали алыми, фигура наполнилась и, буквально, за год он превратился в статного красивого парня. Молодые поварихи бросали на него восхищенные взгляды, чувствуя созревающее мужское начало. Их шутки приводили его в ужасное смущение. Он краснел, как свекла и только смеялся громко и заразительно.
— Миша, а девка у тебя есть?
— А ты, уже, целовался с девками-то?
И, как бы невзначай, старались обнять его или дотронуться до руки. Смеясь, он выбегал на улицу, чтоб поостыть от этих шуток. Вдыхая свежий воздух, он с шумом выдыхал:
— Фу-у-у-у-у!..
Да, он становился мужчиной. Теперь ему всё чаще снились смеющиеся девушки и красивые молодые женщины, целующие его в губы, от чего он просыпался весь в поту, ощущая непонятную мокроту в постели. Как-то раз, пару лет назад, вот так проснувшись, он обнаружил, что орган для мочеиспускания, вдруг, сильно увеличился в размерах. Миша подумал, что наружу вылезла какая-то кишка. Это явление привело его в сильное расстройство. Стало страшно от того, что надо будет ложиться в больницу и делать операцию, отрезать эту кишку. Дома расспросить об этом было не у кого. Хорошо, что по-соседству жил друг Юрка, старший на пару лет, с которым Миша проводил всё свободное время и семья Юрки часто подкармливала Мишу. Как бы, совсем без всякого интереса, Миша в тот-же день расспросил Юрку о «вылезшей кишке», приведя в пример Юркиного пса Шарика. Юрка подробно, в деталях, когда и как это случается, рассказал Мише и добавил, что и у мужиков тоже так должно быть. Что это нормально и, что это нужно для продолжения собачьего рода. Расспросить Юрку о необходимости «этого явления» для продолжения рода человеческого – Миша не решился, чтоб не быть высмеяным.

Наталка, молодая вдовушка с точеным личиком, с ямочками на щеках, с красивым курносым носиком и губками-вишенками, но с печальными карими глазами, работала кладовщицей в этой харчевне. Её русые кудрявые волосы всегда были собраны крендельком на затылке. Был у неё маленький ребёнок, сидел дома с бабкой. А мужа забрали в солдаты и вскоре он там погиб, как-то, по неопытности. Она грустила и часто плакала, о чем говорили её, нередко, красные глаза. Было ей лет двадцать пять.
Михаил часто прибегал на склад, посылаемый поварихами то за тем, то за этим. Он пытался называть Наталку по отчеству, но та запретила. Вежливо – на Вы, тоже, был запрет. Мол, зови Наталка и всё тут. Постепенно, она создала с Михаилом приятельские отношения. Всё чаще брала его за руку, показывая где лежит куль с солью или с крупой. Он не любил, когда до него дотрагивались женские руки, потому что это каждый раз сильно будоражило его кровь и туманило в голове. Старался в такие минуты, мысленно, отвлекаться, но это мало помогало. И всегда, после очередных женских штучек, выйдя на улицу и опершись об косяк черного входа харчевни, он громко, переводя дух, выдыхал:
— Фу-у-у-у-у…
Однажды Наталка попросила Усякину прислать Мишу по окончании его работы, чтоб помочь навести порядок на складе: перекатить боченки с маслом, перетащить мешки с мукой и сахаром. И он прибежал, как всегда, рад любой работе. Наталка показала какие мешки и бочки куда определить. Быстро всё исполнив, он спросил, мол, всё или нет. Наталка усадила его на мешки с крупой и сказала, что у неё сегодня именины. На складе, всегда, был коньяк, употребляемый в тесто или для других нужд – вдруг хозяин пожалует, угостить надо. Наталка налила в два стакана на донышке, поставила черную икру на блюдечке, хлеб с маслом, кусочками нарезаный жирный копченый палтус и конфеты. Всё это она вынула из стола, заранее приготовленное.Михаил, даже, забыл прочесть стихи, которые у него были в голове на все случаи жизни, так растерялся наедине с красивой, таинственно улыбающейся женщиной.Спохватившись, краснея, он всё-же сказал, что поздравляет и желает счастья. По наивности, ещё не зная, что женщин об этом не спрашивают – поинтересовался сколько ей лет. Наталка быстрым движением распустила свои прекрасные волосы и мягко играя, вкрадчиво ответила:
— Сколько есть – все мои, Мишенька…Давай выпьем за меня.
Они выпили, хорошо покушали. Завязался разговор, в котором каждое незначительное слово значило очень многое и смысл сказанного можно было понять и так и этак. Незаметно Наталка из-за стола перешла к нему на мешки. И как-же им стало хорошо! Молодая кровь бурлила, казалось сердце вот-вот выскочит, а в ушах что-то сейчас лопнет от нахлынувшей тяжести в голове. Она сидела так близко , что в глазах его время от времени темнело. Затем, она обняла и поцеловала его – сначала нежно, едва касаясь своими мягкими горячими губками, а потом со всей страстью молодой горячей вдовушки. Миша разомлел и пребывал в полу-обмороке, не понимая что с ним происходит. Он неумело, но со страстью отвечал на её поцелуи. Наталка стала стягивать обувь, а затем всё, что было на ней и на нём, приговаривая:
— Ой, что ты со мной делаешь? Да что-же это такое делается?..
Он слабо помнил, как оказался лежащим на мешках, а рядом несваязно шепча, пристроилась Наталка:
— Господи, прости и помилуй мя грешную во веки веков…
Беспрестанно целуя его и обнимая мёртвой хваткой, прилипала она. В эти мгновения он не понимал что и как происходит: он был близок к помешательству. Вдруг, почувствовав женщину изнутри, всё тело его пронзила сладкая боль и он издал громкий протяжный возглас: « — А-а-а-а-а-а…», извещая всех женщин на Земле, что прибавился ещё один мужчина. Нате, пользуйтесь, грешницы и наслаждайтесь! Потом, от её голого прекрасного тела он долго не мог оторваться, беспрестанно целуя и желая унести с собой.
Быстро одевшись, повеселевшая молодка отодвинула засов и выглянула за дверь. Там никого не было. Миша, ещё раз обцелованный и крепко прижатый к сердцу, поплёлся домой.
Так случилось то, что обязательно случается у каждого здорового молодого человека, будь то парень или девушка. Только, происходит это у всех по разному, да и переживают это событие все, далеко, не одинаково. Если парень, ставший мужчиной, испытывает гордость, что теперь он всё может, что он теперь такой-же, вот как этот мужик, или вот как тот. Что этих женщин я, теперь, не боюсь. Я им ещё покажу кто я такой! То, становясь женщиной, наваливается целый воз забот и хлопот. На них, бедных, падает вся ответственность за случившееся: «…Господи, да что теперь будет? А если сразу и забеременела, так ведь «хоть руки на себя накладывай». Да и ради чего всё это? Ради той жуткой боли, которую ей причинили? И начинаются сплошные слёзы, раскаяния, или искалеченная вся последующая жизнь. Ведь, мужчины любят женщин раскрепощенных, а в жоны-то только честных норовят взять.
Назавтра у него был выходной и он проспал до самого вечера. Варвара несколько раз подходила к кровати из двух сдвинутых вместе лавок, на которой спал сын, не понимая здоров-ли он, или болен.
Михаил спал и видел сны. Они были хорошие и плохие, серые и цветные, светлые и тёмные, радостные и жуткие. Никогда ему столько не снилось. То он на сказочном балу, то вдруг в грязном подземелье, то окружают его роскошные дамы, которые стоят в длинном ряду на бале и по очереди целуют его в губы, то вдруг он убегает от каких-то чудовищь. Словом, кому спится – тому и снится.
Проснувшись, он сразу вспомнил что произошло с ним вчера. Стало страшно от того, как завтра он увидит эту женщину. Он ни за что не встретится с ней взглядом. Боже, как стыдно! Как он, теперь, появится на складе? А, ведь, надо работать и там бывать… Повалявшись еще некоторое время, он успокоился, потянулся во всю свою немалую длину, ноги до колен были длиннее постели, потрогал виновника неприятностей и решил:
— А, будь что будет! Посмотрю по обстоятельствам. В конце-концов, не я затеял эти именины…
Ещё раз сладко потянувшись, он встал с постели. Жизнь его только начиналась и он, как все молодые люди, надеялся лишь на безоблачное будущее.

Глава 6.

А жизнь-таки продолжалась. С её радостями и горестями, взлётами и падениями, добром и злом, правдой и ложью, богатством и нищетой. Просто удивительно, как всё это уживается рядом на Земле.
Подошло к концу ХIХ столетие. Как всегда перед концом века, почему-то, появляется множество всевозможных ясновидящих, гадалок, юродивых и разных предсказателей. Появляются общества, которые верят этому всему, или наоборот — отрицают все это. Но все, определённо, предвещают конец Света. Что это такое и как оно выглядит – все объясняют по разному. Одни обещают всемирный потоп. Другие – что Солнце приблизится к Земле и сгорит всё и вся. Третьи – ещё Бог знает что. Словом, непременно будет что-то страшное, что конкретно – никто не знает. Но уверены — будет обязательно.
Люди по-прежнему боятся круглых дат и поэтому пытаются выловить крупицы истины в откровениях Нострадамуса. Готовятся к концу века но и, на всякий случай, ждут и конца света, чтоб потом сказать: «Вот видите, я оказался прав!» Правда, кому они потом это скажут? Разве не подразумевает конец Света – конец жизни на Земле? Но, в глубине души большинство людей всё-таки уверены – горевестник придёт!
И, видимо, так было всегда. Раскопки древних цивилизаций открыли, что незадолго до наступления 1500-го года среди людей резко вырос процент альтруистов. Исторические документы свидетельствуют, что в десятки и сотни раз в разных поселениях увеличилось тогда количествло завещаний и дарственных грамот в пользу церкви. Население готовилось к концу света. Нажитое добро перед Страшным судом, вдруг, потеряло свою ценность.
Теперь, чем ближе подходило человечество к концу столетия, тем отчетливее было видно, что психология человека изменилась куда меньше, чем окружающий его мир. Все ходят с таинственным испугом на лицах. Разве что, молодёжь и детей это мало волнует. Они твёрдо уверены, что впереди только радостное и безоблачное счастье и что всё будет хорошо.

Приближалось Рождество Христово. Весь христианский и католический мир готовился к этому светлому церковному и костельному действу. Богатые покупали подарки родным и близким. Чем толще кошелёк, тем богаче подарок. Дарились фабрики, заводы, золото, брильанты, интимное бельё – обожаемым, халат или гребень — родителям, игрушки-погремушки детям. В Европе вовсю, уже, дарили автомобили. Появились и аэропланы, но их пока ещё не дарили. Не было, пока ещё, таких случаев. А кто по своей бедности ничего не мог подарить – просто ждали светлого праздничка, чтоб поглядеть на украшеные морозами улицы, на цветные ёлки в окнах домов и на большую главную ёлку в центре города, поставленную как для утехи детей, так и для взрослых. А были и такие, которые рассчитывали на обильные подаяния в эти праздничные дни у дверей святых храмов.
Катерина и Петро тщательно отмечали все праздники без разбору: будь то именины, Пасха, Петров День или Троица. Дети у Катерины, что-то пока, не появлялись. Прошло, уже, пять лет со дня свадьбы, а наследников всё не было. Впрочем, и слёз по этому поводу ни у неё, ни у мужа никто не видел. Она нравилась всем мужчинам подряд – и это главное, а всё остальное не важно, считала она. А мужчин в лесничестве было много: лесники и лесорубы, столяры и плотники, пильщики и сучкорубы, да и управляющий – тоже мужчина. Каждый день она меняла простенькие платьица, прическу. Что и говорить, весело и хорошо кругом!
— Вот этому я нравлюсь…Ой, да наверное и этому. А вот пусть они все знают, что и тому я понравилась…
С упоением думала Катерина. А Петро так-же пил, так-же с клёкотом выливал в горло горилку и, так-же, давился, угрожая вот-вот вырвать её на стол. Все так-же ждали, прошла или не прошла, упала или не упала на дно его утробы эта порция самогону.
В церковь Катерина с соседскими бабами ходила, только, на Пасху, святить куличи и яйца. А Петро, потом, несколько дней закусывал святыми яйцами и куличами, приговаривая перед каждой стопкой, пока мог:
— Христос воскреся!

Варвара и Яков Иванович старели и болели. Праздников они не отмечали, не до того было.
Михаил завёл друзей на заводе, где были организованы постановки пьесс и он активно участвовал во всех представлениях. С упоением со сцены читал стихи, юморески, украинские байки, танцевал и участвовал в драме. Всё это было ему глубоко по душе.
На Рождество, прихватив несколько своих друзей, он решил поехать к Катерине, благо та любила шумные компании: чем больше гостей, тем меньше ей работы на кухне, гости всё сделают сами. Тем более, что предстояло встретить 1901-й год и она хотела, чтоб было особенно весело, как никогда.
Была мягкая искристая зима. В лесничестве, особенно, видна её прелесть: кругом вековой лес, а внизу на снегу, где-нигде , стояли маленькие домики. И тишина такая, что за версту слышно, как идёт человек скрипя снегом. Воздух, кажется, так и поднимает тебя, такой лёгкий и чистый. Погода безветренная и дым из труб прямым столбом упирается в самое небо. И, только, изредка вдруг – шлёп, огромные снежные шапки падают с деревьев. Красота – неописуемая! Где можно найти место лучше для встречи нового столетия?
Шумной толпой молодёжь ввалилась в Катеринин дом. Пожарник с женой, уже, тут. Были знакомые и родные, и знакомые родных и знакомых. Все восторженно гудели и что-то делали: сдвигались столы, накрывались скатерти, расставлялись тарелки, вилки, стаканы, нарезались караваи. Кто-то, уже, нес закуски. На кухне — не развернуться. Женская половина гостей там что-то жарила, чистила, нарезала. Все были веселы и счастливы. Казалось, все заботы и неприятности они оставили в 19-м веке и теперь – в 20-м, будут только радости, счастье и веселье. Катерина подходила то к одной из женщин, то к другой и расспрашивала:
— Ну, как там твой – всё скандалит, не переменился?
— А твой, что, дерётся по-прежнему?
— Слыхала я – твой-то всё погуливает?…
И такими неуместными , неловкими были эти её расспросы, что женщины с трудом скрывали раздражение, утрачивая праздничное настроение.
Подготовка застолья была закончена всрок, как раз к одиннадцати часам, когда полагается проводить старый год: выпив, закусив и пожелав, чтоб Новый год выдался лучше предыдущего. Так-же шумно и возбуждённо все расселись за столом. Мужчины с шумом вытаскивали пробки из бутылей с самогоном, с вином, настойками и наливками – кто что мог принести и наливали себе и дамам. Женщины накладывали в тарелки закуски себе и своему мужчине.
Петро повеселел, над чем-то даже смеялся, с кем-то перебрасывался незатейливыми фразами и, аккуратненько, чтоб ни капли не расплескать, выдернул пробку из стоящей порблизости большой бутылки с самогоном.Так-же аккуратно, подрагивающей рукой, налил себе полный стакан, а Катерине плеснул красного вина. Не любила она пить. Так и не научилась, не смотря на частые застолья в их доме. Ей больше нравились шум, веселье и, даже, пьяные разбирательства.
Вся весёлая компания выпила за прошедший старый год, а вместе с ним и за уходящий век.Наступило, даже какое-то облегчение. Казалось, наконец-то, люди сбросили с себя тяжелую нощу, которую долго и мучительно несли на своих спинах. Все просветлели лицами и глазами, даже стали добрее и мягче.
Петро, как всегда, с большим трудом заглотнул первый стакан. Лицо его побагровело, насупилось и приняло, наконец, обычное угрюмое выражение. Вместо закуски, он громко понюхал хлеб. За столом началась та непринуждённая атмосфера, которая обычно наступает после первой рюмки. Гости шутили, рассказывали весёлые истории и, как никогда раньше, любили друг друга.
Катерина, как обычно, болтала с женщинами, не обращая никакого внимания на своего мужа. Михаил, после нескольких десятков граммов вина под хорошую закуску, порозовел и, теперь, разговаривал с приятелями, невольно поглядывая на поодаль сидящую симпатичную девушку Ольгу. Она была невысокого роста и с белыми прямыми волосами, заплетенными в толстую косу, которая лежала спереди на левой маленькой девичьей груди. Ольга весело смеялась, общаясь с рядомсидящим парнем. Михаилу было очень жаль, что она не сидит рядом с ним.
Быстро наступила пол-ночь. На стенных ходиках с кукушкой и толстыми чугунными гирями-шишками, вдруг, выскочила птичка. Сначала было шипение и мягкий скрежет а, затем, отчетливое ку-ку, ку-ку. И так двенадцать раз. Все громко смеялись: кто над кукушкой, кто просто от хорошего настроения, а кто от того, что смеялись все и нельзя было удержаться.
Снова были подняты стаканы мужчинами и стопочки – женщинами. Неведомое счастье переполняло Михаила и сдержаться он уже не мог. Встав, он прочел немудреные стихи, пожелание мало известного поэта, закончив следующими строчками:
Чтобы счастье всем улыбалось,
Чтобы дни протекали легко,
Чтобы только хорошее в жизни встречалось,
Всё плохое ушло далеко-далеко.
С новым годом!
Закончил он. Все весело восторгались сказанным, а он продолжал стоять, как бы спрашивая:
— «Ну, как я сказал? Правда-же, вам очень понравилось? Это-же, просто, восхитительно! Не так-ли?..»
Каждый, теперь, спешил опередить другого и что-то произнести с пожеланием в Новом, 1901 году. А Петро, будучи уже в той кондиции, когда и он мог выступить, тяжело поднявшись, с облепленными капустой толстыми и мокрыми, как у улитки, губамикоротко сказал свой любимый тост:
— Христос воскреся!
И быстро опрокинул стакан с самогоном себе в рот. Компания покатилась со смеху, думая что он оговорился. Послышались попискивания гармони. Все зашевелились, передвигая стол и стулья, освобождая место для танцев.
Катерина, как могла, любила украсить комнаты. Посреди гостиной был постелен новый дешевый, но красивый ковёр с ярким украинским орнаментом: голубое овальное пространство в середине, вокруг веночек из крупных роз разного цвета, а дальше — до краёв было поле черного цвета с редкими абстрактными цветами.
Начались танцы и пляски – кто во что горазд. Специалисты по танцу «Гопак» поражали присутствующих своим мастерством, выкидывая коленца и делая невысокие прыжки. Потом гармонист заиграл простую мелодию в темпе вальса. Пары быстро нашли друг друга и закружились в танце, насколько позволяло место. На этот танец Михаил осмелился пригласить Ольгу. Танцы нравились ему по своей сути. Он всегда наслаждался видом танцующих и уже прекрасно двигался сам, натренировавшись в обнимку с кастрюлями в своей посудомоечной. С самого раннего возраста, в праздники, когда были народные гулянья на площадях города, с начала с отцом, а потом один, он бегал туда наблюдать за танцующими, а затем и сам стал танцевать, выбирая подходящих девушек.
Ольга с удовольствием откликнулась приглашению на танец и засияла ещё больше, когда почувствовала мягкое тепло его ладони, так нежно сжимающей её руку. Михаил поинтересовался кто тот парень, с которым она сидела рядом. Ольга ответила, что это её кузен, приехавший к ним в гости на праздники. Она показала на жену пожарника-соседа и сказала, что они с Оксаной бывшие соседи и поэтому с кузеном оказались здесь в компании. У Михаила посветлело на душе и он спросил может-ли пригласить её на танец ещё раз. Ольга просто и легко ответила:
— «Да».
Гармонист менял мелодии. Гости беспрестанно танцевали. Становилось душно и жарко. Кое-кто был безразличен к танцам и оставался за столом, мирно беседуя или громко споря. Каждый доказывал свою правоту.
Петро, посоловев и набычившись, сидел один на углу стола и, опрокинув в очередной раз самогон, булькая заглатывал и давился. Весь его облик говорил:
— «Что бы вам всем такое устроить, чтоб вам не было так весело?» Катерина танцевала с пожарником Василием и громко смеялась. Постепенно компания редела. Кое-кто, уже, собирался домой — дети спят одни. Большинство-же вышло – кто на кухню, а кто на улицу освежиться и перекурить. Наступил момент, когда из комнаты вышли все, оставив за столом уже одеревеневшего от выпитого Петра.
Пары разбрелись по укромным уголкам тёмного двора. Молодость, будоража кровь и воображение, диктовала свои правила. Михаил с Ольгой в накинутой на плечи тёплой одежде стояли за толстой сосной.
— Весело здесь сегодня, не так-ли?
— Да, очень! – Отвечала Ольга.
— Чем ты занимаешься, Оля?
— Работаю на ткацкой фабрике.
— Переходи к нам на Стекольный завод.
— Это далеко от моего дома…
— Какая красивая зима. Нет, ты только погляди, как искрится снег!
— Да, это прекрасно!..
Он робко и нежно обнимал её. Она, слегка, сопротивлялась. Но таким теплом и лаской веяло от него, что она невольно спряталась у него на груди. Михаил неумело поцеловал её в лоб. Она была больше не в силах запрещать себе наслаждаться его близостью и подняла лицо. Они целовались, пока хватило сил держаться на ногах – так разбирала их внутренняя сладкая истома. Ольга, вдруг, напряглась, чего-то испугавшись. Она отстранилась от него и потянула за руку обратно в дом. Быстрыми шагами они приближались к крылечку и вспугнули спрятавшуюся там, за углом, целующуюся парочку. Подойдя ближе, Михаил узнал Катерину и пожарника. Удивление и недоумение быстро привело его в чувство после поцелуев с Ольгой.
— «Не может быть! Нет это, просто невозможно!» — Подумал он.
Ольга, не рассмотрев испуганную пару, вела его в дом. Внутри дома царило недоумение, громкий хохот и грубоватые мужские насмешки:
— О…Гляди ты. Другого места не нашел, что-ли, для опорожнения?
— Вот тебе и компания…
— Да уж, доусрачки повеселились, что называется…
— А чтоб тебе пусто было!
— Тьфу ты!
Оказывается, вернувшиеся первые проветрившиеся почувствовали жуткий запах уборной в комнате, где стояли столы с угощениями и, где совсем недавно все танцевали. Когда бросились открывать окна – увидели: посреди красивого ковра, в самом его центре, на голубом фоне появилась большая куча человеческого навоза. Петро, сидя за столом с незастёгнутыми приспущенными штанами, держа стакан с самогоном в руке, укладывался спать на столе, раздвигая носом мешающие тарелки в разные стороны.
Вбежала раскрасневшаяся проветрившаяся Катерина и, когда поняла в чем дело, то «не сгорела со стыда» за мужа, а начала смеяться вместе со всеми, вроде, это её ни коим боком не коснулось. Мужики вынесли ковёр на улицу, проветрили помещение и утащили Петра спать в спальню. Многие засобирались домой. Остались, только те, кто спокойно пережил случившееся, кто никуда не спешил, кто не хотел спать в эту новогоднюю ночь, или расставаться с приятным человеком. Громкое веселье приняло спокойные тона. Уставший гармонист наигрывал лирические мелодии, останавливаясь, чтоб отхлебнуть из стопки и закусить. За окнами чернота ночи сменилась синевой, а затем и голубизной. Светало…
Так наступил ХХ век. И, как ни странно, никакого чуда, предвещаемого предсказателями, так и не произошло. Наступил обычный день, с обычными людскими заботами и хлопотами. Ничего не изменилось ни в природе, ни на небе, ни среди людей. По-прежнему люди были разными: добрыми и злыми, умными и глупыми, грустными и весёлыми, щедрыми и жадными, преданными и неверными, богатыми и бедными, старыми и молодыми…Так было всегда и, видимо, так всегда и будет…

Глава 7.

Михаилу шел девятнадцатый. Уже более двух лет он работал в харчевне и
полюбился не только в столовой, но и многим на заводе. Постоянно был на виду. Частые выступления перед заводской публикой сделали его известным среди всех работников. Ставились спектакли, где он обязательно играл и, чаще всего, главные роли. Очень легко ему давались танцы. Поэзию он, просто, обажал и своим мягким баритоном с наслаждением читал со сцены. Девчата не давали ему прохода, влюблялись и тянулись к нему, как к магниту. А он был ещё не избалованным, скорее – скромным и от этого краснел, а чаще всего, просто не замечал их внимания к себе. Молодки видели его насквозь и хорошо чувствовали в нем созревающего мужчину.
Кладовщица Наталка ещё несколько раз умудрилась затянуть его в свои «горячие сети». Каждый раз она распускала свои шикарные волосы и со слезами использовала его, не скупясь на ласки, на какие только способна одинокая, пышущая здоровьем молодая женщина:
— Ой, что ты со мной делаешь?.. Ой, да разве так можно?..
Приговаривала она каждый раз, когда расстёгивала его пуговицы и прилипала своим жарким телом к его груди. Михаилу страстно желалось всего этого, но больше всего на свете, ему хотелось, чтоб никто об этом не узнал. Вскоре, Наталка со своей семьёй переехала жить в деревню. Сложилось так, что они, даже, не попрощались и он облегченно вздохнул. Больше они никогда не виделись. Но во сне он видел её ещё долго, явно ощущал её тепло, страстные горячие губки-бантики и прекрасные волнистые русые волосы.
Однажды, позже обычного закончив работу, он решил помыться в столовском душе. В душевой кабине лилась вода и он подумал, что кто-то забыл закрыть кран. Он разделся в предбаннике и, когда от холода быстро заскочил в душевую кабину – обомлел: там мылась, тихо мурлыкая и страстно натирая мочалкой круглые большие груди, руки, под мышками и между ног – статная, хорошо сложенная, ещё не старая, лет тридцати семи, повариха Марья. Михаилу стало не по себе. Но удерживало то, что женщина была густо намылена и его не видела. И, видимо, не слышала как он заскочил. Его мужское начало мгновенно дало о себе знать. Желание вспыхнуло столь сильно что он, теряя рассудок, подумал:
— « Ну так что?..Не убьёт-же она меня, в конце то концов? Если что – прогонит да и только…»
И он шагнул к ней на решетку. Увидев его, она открыла рот, чтоб закричать, но голос с испугу отказал. Затем она, видимо, смекнула, что свидетели тут совсем не нужны и растерялась, застыв на месте с открытым ртом… Он мгновенно вцепился в её тело, плотно прижавшись и обхватив. Она-же, почувствовав его тугую плоть, не смогла отказать себе в этом удовольствии. Длилось всё это, как им показалось, целую вечность. Без поцелуев и особых объятий они наслаждались друг другом до изнеможения. Их распаренные тела жаждали этого ещё и ещё, а вода приводила в неистовое возбуждение…
Когда уже больше не было сил, она не глядя на него, шагнула вон из душевой кабинки, поскользнулась, упала, но молча с трудом поднялась и стукнув дверью, ушла. Михаил уселся прямо на деревянную решетку в полу и, ни о чем не сожалея, восстанавливал силы. Еще долго, потом, он стоял под тёплой струёй, испытывая блаженство и бессилие одновременно…
На другой день, придя на работу и увидев Марью прямо у дверей, он густо покраснел. Но румяным, теперь, он был всегда и никто ничего не заметил. А Марья, после этого всего, вдруг стала потихонечку приглашать его в гости к себе домой. Но Михаил интуитивно был против и, конечно-же, не ходил. Он ещё не знал, как теряют голову женщины после таких страстей но понимал, что продолжение такого романа ему ни к чему. Потом она пыталась громко всем объявить, что идёт в душ после работы. Михаил усмехался про себя, делал вид, что ничего не понимает и мысленно говорил:
— « Вот дура!…»
Он, уже, не был посудомойщиком. Набрался опыта и работал поваром. Может быть, не так виртуозно нарезал овощи и лепил котлеты не идеальной формы, но стоял в колпаке и наслаждался своей работой, мысленно дикламируя стихи и заучивая роли для пьесс. Но самым любимым для него занятием оставалось, всё-таки, чтение. Он, просто, не мог не читать. Если в какой-то из дней ему не удавалось почитать, он испытывал внутреннее беспокойство. Дома из-за родителей почитать удавалось редко. В тёплое время он уходил в близлежащий парк и там, на скамейке расслабленно занимался чтением, забывая обо всём на свете. В городе были читальни и, конечно-же, в выходные дни он сидел там, забывая о еде, о других проблемах и заботах, связанных с постоянным уходом за старыми родителями.Девушками он не увлекался. Страстно уважая женский пол, особенно, в молодом его обличии, он не хотел тратить драгоценное свободное время на них. Книги больше притягивали его. Зачитываясь романами, он познавал жизнь, анализируя всевозможные ситуации героев, набирался опыта и находил ответы на все жизненные вопросы. Книги давали ему советы и учили жить. В своей-же семье он не мог ни спросить совета, ни получить ответа. Чтение формировало его характер. К мягкости и услужливости, взятой от матери, чтение добавило лиричности и романтизма. Читая, он пропускал эпизоды грубости и жестокости.
В душе он был, уже, человеком глубоко верующим. Когда был ещё ребёнком, мать часто оставляла его у бабушки, в том старом домике на кладбищенской Байковой горе. Бабушка в своей трудной, полной лишений жизни, находила успокоение в вере в Бога. Она молилась каждое утро, как только вставала с постели. В углу стоял покосившийся обеденный стол. С двух сторон его были две деревянные лавки и, в этом-же углу, под самым потолком висела икона Богородицы, всегда обрамлённая чистеньким вышитым украинским рушником. Перед иконой висела ладанка. Бабушка, всегда, перед большими святыми праздниками зажигала свечку в этой ладанке, становилась коленями на маленькую вышитую крестиком подушечку и с упоением начинала молиться Богородице. Лицо её светлело и принимало выражение той отрешенности от всего земного, которая присуща только истинно верующим людям:
— Отче наш, и же еси на небеси. Да святится имя твое…
Говорила она громким шепотом, поэтому можно было услышать и понять каждое слово. Она часто вздыхала, крестилась и, когда вставала с колен, глаза её были в слезах. Так молилась она утром и вечером каждый день. Но Бог, видимо, не услышал её молитвы. Много нас на Земле и много молящихся. Может быть, не каждого слышит Бог, а только избранных им?..Кто знает? Трудная у неё была жизнь. Так и не стала лучше до самой её смерти.
Миша рос очень впечатлительным ребёнком. Когда бабушка молилась, он тихонько сидел на полу в стороне, оставив все свои детские дела и наблюдал за нею. Своим детским умом он постиг: уж если бабушка плачет, значит это что-то очень важное. Бабушка не навязывала ему веру, но ждала – заинтересует-ли это ребёнка. Долго ждать не пришлось. Пришло время и он попросил подушечку под коленки, как у бабушки. Она специально для него сделала совсем маленькую, красиво вышитую на черном фоне и, с тех пор они становились рядом. Подражая ей во всём, он быстро выучил молитву и глаза их в те минуты были одинаково чисты и светлы. Его никто не принуждал, но он принял веру всей своей детской душой. Бабушка часто рассказывала ему о жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа, о его матери – Пресвятой Богородице, читала отрывки из библии. Она видела, что ребёнку это интересно. От этого теплее и радостнее становилось у неё на душе.
— Кто знает – думала она, может это и есть моя миссия на этом свете?
Дома, у родителей, была совсем другая обстановка, но светлый образ Богородицы навсегда остался в душе и памяти Михаила. В минуты, когда становилось трудно, он мог уйти в укромное место и тихонько, просебя, со слезами на глазах прочитать молитву. Ему казалось, что это помогает.

Глава 8.

Умерла Елена Ивановна, сестра Якова Ивановича и тётка Михаила. Долго болела и ушла из этой жестокой жизни, которая так мало порадовала её. В последние минуты сознания, она была счастлива, что заканчиваются её страдания и она скоро увидится со своим дорогим, вечно любимым мужем. Марья Ивановна не смогла выходить её в этот раз и горько плакала над гробом сестры. Были тихие скромные похороны. Пришли соседи, дети и внуки Марьи Ивановны, Яков и Варвара с Михаилом. Марья Ивановна упала на могильный холмик и долго горько плакала. Только она одна на этом свете все последние годы и любила покойницу. Яков Иванович ненадолго остался у могилы один и стоял сняв картуз. О чем он думал в те минуты? Может быть, о том что не стоило так враждовать с сестрой? Может быть, жалел он теперь об этом?Может быть, действительно, прежде чем ссориться с близкими людьми, надо попытаться представить, как мы об этом пожалеем, когда начнём терять друг друга безвозвратно?
Очень жалел свою тётку и Михаил. Похороны всем грузом легли на его плечи. Он всё организовал, устроил и договорился. Когда Елена Ивановна болела, он часто навещал её, спрашивал не надо-ли чего. Но тёткам мало что было нужно, разве что какие-нибудь мелочи. Не хотели они затруднять его своими заботами, понимали как он занят в своей молодой жизни.
Дом разваливался совсем. Варвара, отчаявшись, пошла на Стекольный завод посоветоваться со своим бывшим директором что можно сделать в этой ситуации.Это был неплохой человек. Звали его Павел Григорьевич Остапенко и он помнил эту бескорыстную безотказную работницу, которую долго, потом, никем не мог заменить. Много лет Варвара отработала в горячем цехе и ни одна из женщин не могла с нею сравниться и выстоять. Заменил её, только, мужчина. Варвара со слезами поведала о своём горе: что дом разваливается а жить больше негде, что муж больной, сын взрослеет и деться ему некуда. Павел Григорьевич участливо выслушал её и обещал помочь. Варвара расплакалась ещё сильнее и ушла.
Через несколько дней пришел посыльный от директора завода и принёс ордер на жильё. Это было не бог весть какое жильё, по рассказам пришедшего, но всё-же: в заводском доме для рабочих, на втором этаже большая комната. В длинном коридоре было ещё несколько дверей, за которыми ютился разный рабочий люд. Кухня и санузел были общими для всех, кто жил за этими дверями. Но было тепло, грели чугунные батареи и в кране была вода. Не надо было больше топить дровами и таскать воду с колодца. Варвара вопросительно глядела на мужа, тот не выразил неудовольствия и она поняла, что согласен.
Долго, потом, Яков Иванович не мог расстаться со своим домом, в котором родился, но жил не всегда. Подолгу отстутствовал и только он один знал как замирало сердце, когда он снова возвращался в родные стены. Здесь, рядом, в полуразрушившихся уже комнатах жили его родители. Он был младшим из детей. Его все любили и баловали, но мягким характером он от этого не стал. Говорят, Яков удался весь в деда.
Род Атлантовых пошел с ростовской земли. Были они богатыми и трудолюбивыми. Так всегда говорят в народе. Если богат – значит и трудолюбив. Да и как-же иначе — разве может лодырь стать богатым? Ленивый человек и доставшееся ему наследство пролежит профукает. Мужская ветвь рода шла, видимо, от крепкого крупного корня. Яков Иванович был типичным представителем мужской половины рода. Все они были высокими, рыжими, а нос – большой с горбом по середине, был основной чертой мужчин этого рода. Другие ветви рода Атлантовых потерялись в мирской суете и, может быть, оних по иному теперь пишет кто-то другой.
Дед Якова купил фабрику пеньковых изделий в Киеве. Дело долго процветало и давало хороший доход. Производилась рогожа и изделия из неё: шились мешки, крутились верёвки и канаты для кораблей. Всё это было незаменимым товаром для того времени.
Разорение пришло несразу и не вдруг. Уже при правлении отца Якова Ивановича и то через многие годы, фабрика стала угасать. То-ли с сырьём стало хуже, то-ли спрос на товар упал, то-ли лён стал вытеснять пеньку – толком, теперь, никто не мог объяснить. Из мужской половины остался, только, Яков а он в детстве не вникал в дела родителей, был как известно, младшим и избалованным, да и не стало родителей вскоре. Остались у Якова Ивановича вместо денег, только, повадки, привычки от того времени, да старый ветшающий дом.
Но всё проходит в этой жизни и всё меняется. Теперь,вот, предстояло ему навсегда распроститься с родным домом. А как можно расстаться вот с этими старыми деревьями, его руками посаженными и привитыми разными плодами? Сколько вложено в них труда. Сколько радости они ему подарили. И теперь, в семьдесят лет, надо всё это, родное до боли, оставить на произвол судьбы и переехать. Далеко — не находишься сюда. И ко всему его угрюмому облику прибавились ещё тоска и грусть по насиженному гнезду. Михаил нанял извозчика и перевёз семью с небольшим скарбом на другую жилплощадь. А Марью Ивановну забрали к себе дети. И опустел дом Атлантовых…

Михаил возмужал и окреп. Лицо его светилось здоровьем и молодостью. Он, по-прежнему, работал в харчевне и завод стал для него ближе, чем родной дом. Неплохо зарабатывая, он содержал своих родителей и понемногу откладывал на будущее, строя радужные и гроандиозные планы. Что, конкретно, он из себя сделает – пока ещё не знал. Ноон был уверен тогда, что это будет связано с искусством чтения и представлений на сцене. Его тянула сцена. Там он оживал и становился самим собой. Постановки на сцене были неубедительными и он выбивался из сил, помогая простым рабочим парням и девушкам создавать нужные образы того или иного спектакля. Он боготворил А.П.Чехова, вживался в образы чеховских героев и когда они поставили «Чайку», был разочарован. Увидев что получилось комично он был огорчен до глубины души, но понимал, что эти простые парни и девушки ни в чем не виноваты. Ну не могли они стать настолько интеллигентными и аристократичными, как это было в пьессе! Собой-же он был доволен и видел разницу между их игрой и его.

Шел пятый год замужества Катерины. А потомства всё не было. Всякий раз, когда они с Петром приезжали в деревню к его родителям, свекровь кричала на всё село:
— Взял жинку! Мало того что ни кола ни двора, дак ещё и бесплодную! Что будете делать без детей?..А?..Пить да гулять всю жизнь?
Катерина не сильно расстраивалась, слыша такие речи. Она копалась на грядках и думала:
— А…собаки лают – ветер носит! Пусть себе кричит надрывается…
На другой день Катерина, опять, делала прополку на грядке с луком и ей, вдруг, стало дурно: закружилась голова, затошнило и она упала в межгрядье. Опомнившись, побледневшая, еле переставляя ноги, она прибрела в дом и легла на топчан. Свекровь увидела всё это и выбежав на крыльцо, чтоб слышали все вокруг, ещё громче закричала:
— Мало того, что у твоей жинки не было ни одеться, ни обуться, ни постелиться, ни укутаться, ни кола ни двора, бездетная, дак ишо и больна!..
Кричала она Петру, сидящему за столом с самогоном в компании с братом. И, только, Данила Федотович встал со своего излюбленного места в большом углу у стола под иконами и принёс ковш воды Катерине. Та выпила и бегом побежала в уборную. Её сильно тошнило. В тот-же вечер она приказала Петру отвезти её домой. Она поняла, что беременна.

Глава 9.

Однажды, Михаил уставший но, как всегда, довольный, выходил с завода после работы. Впереди, в толпе девчат, он увидел знакомую белую косу.
— Неужели это она – Ольга?…Подумал он. Догнав – убедился: да, это была она.
— Оля, какими судьбами ты здесь?
— Я, уже, месяц здесь работаю в художественном цехе, расписываю посуду. Надоело ткани расписывать, решила на посуду перейти. – Улыбаясь, сказала она.
— Я очень рад тебя видеть!
— Я тоже.
Смущенно ответила она. Они остановились в потоке работников, выходящих с завода и разговорились, не замечая что все их обходят то справа, то слева. Михаил увидел как она расцвела и похорошела за время, которое они не виделись. Черты лица стали ещё более утонченными. Глаза приобрели лукавый оттенок. Он за руку отвёл её к обочине и они не могли наговориться, задавая всё новые и новые вопросы друг другу.
— Где ты живёшь?
— Я живу на Сырце.
— Как хорошо, я тоже. Идём, можно я тебя провожу?
— Да, конечно.
Просто, без лукавства ответила она. Им обоим была приятна эта, неожиданная встреча.
— Оля, я участвую в постановках в народном театре. Приходи. Мы пытаемся ставить «Бесприданницу» по пьессе Островского и, пока, никак не можем выбрать девушку на роль главной героини Ларисы. Мне кажется, ты бы смогла сыграть.
— Я? Ну что ты, Миша, какая из меня артистка?
— Нет, ты только попробуй. Я уверен, у тебя получится.
И действительно — Ольга, будучи человеком с лёгким лиричным характером, с первой-же репетиции смогла вникнуть в образ героини. Михаил был счастлив. Репетиции приобрели для него новый, ещё более приятный оттенок. Он играл в этой пьессе главного соблазнителя Паратова. По его мнению, у них получалось прекрасно. Во время репетиций он вспоминал как они целовались тогда, встречая Новый год у Катерины. Сердце его замирало от радости, что встретил её снова.
Конечно-же, Ольга оказалась на стекольном заводе неслучайно. Михаил не выходил из её головы все эти долгие месяцы и она решила:
— Будь что будет! Перейду-ка я работать поближе к нему. Может, он меня снова заметит? Ведь, встретимся-же мы на работе, когда-нибудь?
Каждый вечер, ложась спать, она пол-ночи рисовала в своём воображении возможную встречу с ним завтра. А произощло всё не по плану и очень неожиданно – он появился, откуда-то, сзади. Но не это было главным. Важно, что они встретились и она была счастлива.
С тех пор они виделись каждый вечер, а в выходные вместе ходили в читальню. Ольга жила с родителями и была единственным ребёнком. Отец, Егор Прокофьевич Синица, служил писарем в суде. Мать, Татьяна Дементьевна, работала на почте. Жили они не богато, но и не бедно. Обажали свою дочь и ничего для неё не жалели. Ольга рассказала им всё и познакомила с Михаилом. Родители счастливо переглядывались между собой и не могли нарадоваться выбором дочери, так понравился им этот скромный рослый парень. Михаил стал бывать в этом доме, где было тепло, уютно и весело.
Была прекрасная киевская осень. Громко шлёпая падали желтые огромные листья каштанов и их колючие плоды. Вот тогда, уж, берегись! Если, ненароком, с большого каштана упадёт тебе на голову такой плод – шишки не миновать. Осыпались, желтея и блекнув, акации, липы, тополя, клёны. Михаил обажал это время года. Возвращаясь с работы, ещё засветло, он не мог отказать себе в удовольствии посидеть на скамейке в скверике, который не был попути: надо было свернуть налево и прилично прошагать. Теперь у него здесь было любимое место. Тут он растворялся в красоте деревьев и предавался самым радужным мечтам. Сюда каждый свободный день он приходил с книгой и на душе было так счастливо в те минуты, что он считал себя самым удачливым человеком на Земле. Нередко, он дикламировал вслух, пока хватало дыхания. Жирные, линяющие, готовящиеся к зиме белки, собирались вокруг него на земле и, присев попискивали, как бы прося почитать ещё и ещё. Устав и задохнувшись, он падал на скамейку. Глаза его были влажными, а то и просто в слезах.
— Как прекрасна жизнь! Как хорошо, что я живу и вижу всю эту красоту. Господи, я бесконечно благодарен тебе за своё рождение! Я знаю – ты есть и видишь моё счастье…
Он читал молитву, радость переполняла его душу и мысли были самые светлые…
— Почему с каждым днём становится всё радостнее на сердце? Ах, да – Ольга! Как приятно быть с ней рядом, говорить обо всём, что приходит в голову. Она всё понимает, поддерживает любую тему. А каким теплом и нежностью веет от неё! Хочется держать её в своих объятиях не выпуская…Что-же это? Может быть я влюблён? Может быть, это и есть любовь? Так вот она какая – эта любовь…
Да, он ещё не влюблялся ни в одну женщину, только много раз читал об этом в книгах, думая:
— «И у меня, тоже, будет любовь?А как-же это всё будет у меня? Какой будет моя любимая?»
Что-ж, он не разочарован. Ольгу можно любить, она стоит этого. Часто, прогуливаясь после работы, он видел внимательные взгляды встречных парней и мужчин, устремленные на Ольгу. Ему было приятно, что на неё обращают внимание и он был горд собой в такие мгновения…
Темнело. Надо было возвращаться к реальной жизни и идти домой.

Открыв входную дверь в длинный коридор своей квартиры со множеством соседей, он почувствовал запах варёного и жареного, услышал громкую ругань соседок на кухне. Ссора была, уже, в той стадии, когда соседки оскорбляли друг друга последними словами. Что явилось причиной – было уже не понять, но что всё это может закончиться дракой – было очевидно.
Михаил быстро прошел в свою комнату. Мать и отец лежали в разных углах комнаты и молчали. Он, как обычно, спросил – сыты-ли они, как себя чувствуют, не надо-ли чего пойти купить. Варвара болела, но никогда не жаловалась на самочувствие, всегда отвечая, что всё хорошо. Да и мало что ей было нужно, всегда, в этой жизни. Яков Иванович, обычно, недовольно вздыхал так, что дальнейшие расспросы, уже, были неуместны. Все заботы о престарелых родителях лежали на сыне. Он делал покупки, готовил еду, стирал. Он успевал сделать всё и это не было ему втягость.
Соседи были народ разный. В комнате напротив жил одинокий полу-умный человек, лысый, измождённый мужчина лет сорока. Глядел он на всех пристально, враждебно и с большим недоверием. К старым соседям он, уже, давно привык и они не вызывали у него большого негодования. А, вот Михаил, как только появлялся в поле зрения, почему-то, настраивал больного сразу на враждебное чувство. Было не понятно, почему такой милый лёгкий человек раздражал соседа? Стоило выйти Михаилу на кухню или в ванную, как этот мужчина,тут-же,появлялся в коридоре или пристально следил в приоткрытую дверь за каждым движением. Михаилу это было так неприятно, что по спине бегали мурашки. Ведь, никто не знает что может прийти на ум психически нездоровому человеку.
Родители ложились спать, ещё, в сумерки и гасили свет.В природе наступила поздняя промозглая осень. Ложиться спать в такой ранний час не хотелось и Михаил, прихватив книжечку рассказов Глеба Успенского, решил почитать на кухне. В коридоре и на кухне никого не было. Пристроившись на табуретке у своего стола, он погрузился в чтение. Вдруг, послышался какой-то шорох сзади у двери. Обернувшись, Михаил вскочил и испугавшись, невольно вскрикнул: у самого пола, из-за дверного косяка, на него смотрела лысая голова с выпученными глазами. Михаил вскрикнул:
— Что ты хочешь?..
— Я всё вижу что ты тут делаешь…
Прошипел больной. Михаил оделся и ушел на улицу. Он до устали бродил по мокрым, скользким от раскисших опавших листьев, улицам. Думы были невесёлыми.
— Что делать? Куда деваться? Дома находиться, просто, невозможно…
Он всей душой жалел своих родителей. Готов был сделать для них всё, но жить вместе с ними было невозможно и они ни в чем не виноваты. Положение было, просто, безвыходным. Он ничего не мог придумать, чтоб изменить своё бытие и твёрдо знал, что никогда не оставит стариков.

Однажды, вдруг, явился нежданный гость, немало изумив Варвару и Якова. Был вечер. Михаил, придя с работы и сделав все дела по дому, собирался к Ольге, когда раздался громкий стук в дверь и на пороге появился Петро. Красный, слегка выпивший, он сообщил, что Катерина родила парня. Варвара села на кровати и заплакала. Яков Иванович подвинул гостю табуретку. Закурили. Петро приглашал в гости на следующее воскресенье, чтоб обмыть новорожденного. Немного поговорив о том о сём, сияющий от счастья, он ушел.
Михаил был рад, что у него появился племянник. А как-же его назвали? Никто, как-то, не поинтересовался и Петро не догадался сказать.
Новоиспеченный дядя все оставшиеся дни хлопотал о подарках для племянника. Вместе с Ольгой в лавке «Петренко и сын» купили всё, что считали нужным: ватное одеяльце, байку на пелёнки и распашонки, вату и марлю в аптеке и, даже, лёгкую ярко раскрашенную берестяную погремушку-зайчика. В воскресенье, с утра, взяв извозчика, Михаил и Ольга поехали в лесничество. Родители, передав приветы и поздравления, предпочли остаться дома.
Ехали долго, не подгоняя извозчика. Но, каким прекрасным был этот путь! Стояла ранняя зима. Медленными большими хлопьями на розовые щеки Ольги падали снежинки и от этого она казалась ещё прекраснее. Обняв её за плечи, Михаил наслаждался теплом её тела, просачивающимся через белоснежную заячью шубку и звоном её лёгкого, негромкого, похожего на колокольчики, смеха. Бубенцы лошади и смех Ольги сливались, образуя сказочную, небывалую мелодию. Михаил растворился в этих звуках. Он не особенно прислушивался в те минуты к тому, о чем она говорила. Ему ничего не хотелось знать. Хотелось, только, ощущать её рядом. А Ольга весело щебетала, чтоб хоть как-то замять ту неловкость, которая от близости с мужчиной щемила сердце. Она сгорала от нахлынувшего чувства к нему и от этого испытывала боль, рвущуюся из сердца наружу, расположившись у него подмышкой.Она боялась и еле сдерживала себя, чтоб не выплеснулись эти чувства из глубины её сознания. Казалось, ещё немного и она первой признается ему в любви. Изо всех сил сдерживала себя и ждала, чтоб первым это признание сделал он. Но Михаил не испытывал потребности говорить о своём чувстве. Ему было сказочно хорошо и так. Зачем ещё что-то говорить? Он молча целовал её, с каждым разом всё дольше задерживая её нежные горячие губы и чувствовал как, начиная снизу, тянет и сводит всё его тело, туманя разум. Как приятно ощущать в себе мужчину в такие минуты…
В доме у Катерины и Петра было полно людей. Малыша никому не показывали, боясь сглаза, но все слышали как он попискивал за дверью. Катерина вышла из спальни и обняла брата. Он горячо поздравил её и отдал объёмные подарки, чем немало обрадовал сестру. Расчувствовавшись, Катерина повела брата, чтоб показать малыша. Михаил взял его на руки и подумал:
— «Неужели и я был таким красным и курносым?..А как изменилась сестра! Толстая, бледная… »
— Ну, и как-же назвали моего племянника?
— Денис…Дениска.
Думая о чем-то другом, равнодушно ответила сестра. Приехали родители Петра. Прямо у порога, не давая пройти в дом, сын дотошно уточнял:
— Мамо, а горилки привезли?
— Привезли, сынку, привезли.
— А сколько, мамо?
— Да, три четверти, сынку.
— Ну мамо, та шо-ж так мало, ей богу?
— Так важко-ж нести, сынку, стары мы стали.
— А дэ Микола? Чому он не приехал?
— Дак, хворый он лежит уж другой месяц. Заболел, что-то.
— Ну, мамо, та як же-ж так, ей Богу? Цыеи горилки на один налив по кругу и всё! А шо дали? Ведь, сын у меня ещё один народился. И шо теперь?
Петро был так огорчен, что весь оставшийся день и вечер эта тоска не покидала его.
За столом Михаил сидел рядом с Ольгой, а по правую руку сидел Данила Федотович, отец Петра.Он сильно постарел за эти годы. Седина впилась в его, некогда, жгуче-черные виски. Особенно белыми стали усы. Чувствовалось, что он недослышит, часто переспрашивал и подставлял ухо собеседнику.Обращаясь к Михаилу, дед сказал:
— Вырос ты, Миша. Стал высокий и красивый. А это девушка твоя?
— Да, Ольга. – представил Михаил.
— Очень красивая.
Сказал Данила Федотович, приподнявшись и взяв руку Ольги.
— Это хорошо. Любите друг друга. Красивая вы пара. Достойны один одного..
Михаил и Ольга густо покраснели и занялись едой. Напротив, наискосок, сидел сосед, пожарник Василий со своей Оксаной. Обычно, разговорчивый и весёлый, на сей раз он сидел уткнувшись взглядом в тарелку и, почти, не пил. Оксана недоуменно поглядывала на него, но не выясняла в чем дело. Михаил подумал:
— «Мало-ли что может быть? Может, случилось что-нибудь…»
— А что, Миша, как работается?
— Хорошо, Данила Федотович. А как Вы поживаете? Как здоровье?
Данила Федотович грустно махнул рукой и продолжал:
— А что нового в городе? Я читал в газете, в Европе вовсю кино показывают? Про знаменитого артиста Чарли Чаплина читал. Знаешь такого?
— Да, я слышал о нём.
— Миша, а в театрах что теперь показывают, не знаешь? Хотелось бы мне, Миша, в театр с тобой сходить. Ты бы купил, Миша, билеты на завтра, я деньги дам. Да чтоб поближе к сцене, Миша, а то я недослышу…
Михаил обещал, отказавшись от денег, сославшись на родство. Он и сам с удовольствием пойдёт. Не был, ещё, на серьёзных спектаклях. Всё откладывал это событие.
Однажды, с Ольгой они забрели в народный театр. Там выступали какие-то ряженые. Ставилась какая-то сказка. Актёры работали напыщенно, изо всех сил стараясь придать серьёзность и важность своему спектаклю. Почему-то, мужчины переоделись в измятое женское платье, играли женские роли и наоборот, женщины в обветшавших фраках и цилиндрах изображали мужчин. Михаил вышел после спектакля разочарованным.
В то время, в начале ХХ века, в Киеве, работало ещё и несколько небольших приватных театров. Нередко, перед глазами пешеходов и проезжающих, проплывали яркие огромные афиши, приклееные на толстые круглые тумбы с крышами. Названия спектаклей гласили о том, что шли «Наталка-Полтавка», «Тарас Бульба», «Богдан Хмельницкий» и другие.
Празднование рождения Дениса было в самом разгаре. Лицо Петра лоснилось и багровело. Нечастые и без того несвязные речи его переходили, уже, в несвязное лопотанье. Какой-то мальчик с тёмными волосами и такими-же глазами, как у Петра, часто подходил к нему и пытался что-то выяснить. Но тот с каждым разом всё грубее советовал ему идти погулять. В конце-концов, мальчик обиделся и больше не подходил. Михаил решил выяснить у Данилы Федотовича кто этот парень, на что тот пояснил:
— Дак, это сын Петра от первого брака! А вон та грустная женщина – Анисья, тётка Кости и сестра умершей его матери, которая теперь воспитывает его.
Михаил увидел, что отец и сын очень похожи, только, ростом сын будет повыше. Хорошее настроение, ещё, с дороги не покидало Михаила. Рядом сидела Ольга и он ухаживал за ней, подкладывая в её тарелку закуски. Атмосфера за столом была самой простой, что называется «кто во что горазд» и он незаметно держал Ольгу за руку. Она часто поднимала на него блестящие глаза и чувственно улыбалась. От избытка эмоций Михаил поднялся и сказал, что хочет поздравить сестру с рождением сына. Публика за столом смолкла в ожидании:
Мир улыбкой детской согрет!
Пополнения ждём опять.
Можно бабушкой в сорок быть
И быть матерью – в пятьдесят.

Пусть другие скажут мужи:
«До моих доживи ты седин!»
Можно быть дураком в шестьдесят
И быть умницей в двадцать один.

И во всей суете наших дней
Растворяются наши года.
Нужно быть человеком везде!
Нужно быть человеком всегда!

Глава 10.

На другой день Михаил прошелся по местам, где висели афиши, выбрал спектакль московской труппы «Чайка» и купил билеты на следующий день.Он, по-прежнему читал и перечитывал Чехова по несколько раз, всегда открывая для себя что-то новое, только ему одному известное. Это произведение он знал наизусть и тут – спектакль. В Киеве часто гастролировали заезжие труппы из Москвы, Петрограда, Харькова, Одессы. Труппа из Петрограда представляла, тогда, модный спектакль «Гейша».
Когда Михаил приехал в лесничество за Данилой Федотовичем, тот лежал на диване и поняв, что надо собираться в театр, заволновался. Одев рубаху-вышиванку и заправив штаны в начищенные до блеска яловые сапоги, он подпоясался плетёным пояском с кисточками. Тщательно причесывая гребнем свои седые кудри и усы, он приговаривал слова благодарности Михаилу:
— Вот спасибо! Вот уважил старика, Мишенька! Я думал ты поговорил да и забыл. А ты решил потешить старика…
Кряхтя, дед уселся в повозке, не переставая прятать улыбку в усах.
— Миша, а ты девушку свою не забыл взять? А то она обидится на меня, не дай бог.
У Михаила отлегло на душе. Было, как-то, неловко спросить старика можно-ли взять Ольгу и он направил извозчика по её адресу. Ольга была легка на подъём. Вмиг одевшись, она запрыгнула в экипаж и уселась рядом с Михаилом.
Поднимаясь по невысокой лестнице в театр, волнение охватило всех троих. Они не спешили к вешалке, рассматривая красивое, с позолоченными узорами, фойе и нарядных дам в длинных дорогих платьях со шлейфами, сшитых из изысканных тканей, чаще всего из пан-бархата, затянутыми в талии до отказа, с глубокими дэкольтэ, с рукавами-буфами, с многочисленными фалдами, бантами, как спереди так и сзади, и с низками мелких пуговиц вдоль спины. Такие ткани были модными в тот сезон и они, особенно, оттеняли бриллиантовые драгоценности в ушах и на прекрасных дамских шеях. А какие ароматы витали в воздухе! Богатые мужья, как всегда, баловали своих жон модными духами от Рашель и Коко Шанель. Публика была чепорной и надменной. Никто не обратил внимания на появившуюся и растерявшуюся троицу. Изысканные и галантные мужчины около гардероба суетились возле своих дам, не позволяя им сделать лишнего движения.
Михаил сдал на вешалку свой простенький плащ, армяк Данилы Федотовича и пальтишко Ольги. Сам он был в двубортном сером костюме и белой рубашке. Когда покупал себе всё это, почему-то, постеснялся купить галстук и теперь очень сожалел об этом. Ольга была в строгом закрытом сатиновом синем платьес набивным мелким рисунком. Её тонкую талию сжимал пояс. Про себя она стыдилась простой своей одежды и, в то-же время, просто не представляла, как бы она одела, сейчас, изысканное открытое платье. Украшений у неё никаких, ещё, не было.
Зал театра предстал перед ними во всей своей сказочной красоте. Сияли позолоченые бра, светильники на стенах и хрустальная, огромная, трёхярусная люстра над центром партера. У Данилы Федотовичаот этого великолепия, а может и от былых петербургских воспоминаний, закружилась голова и он крепко ухватился за руку Михаила, который тоже пребывал в полу-забытье и очнулся, когда дед взял его за локоть. Не суетясь, чтоб не выдать своё волнение, Михаил шел впереди, отыскивая нужный ряд. Позади Ольга вела Данилу Федотовича. Бледен и застенчив, но высок и строен, Михаил невольно подражал окружающим мужчинам, сдержанно отыскивая нужное место для себя и своих спутников. Сначала он подумал, что показалось, но затем – убедился что не ошибся, когда в очередной раз поймал на себе взгляд молодой роскошной дамы.
— Интересно, почему они посматривают на меня так лукаво? Как хочется узнать – что они видят во мне?
Он ещё не знал как выглядит со стороны. Ещё ни одна женщина не говорила ему каков он. Усадив, наконец, своих подопечных в мягкие бордовые бархатные кресла, он сел между ними.Но расслабиться не мог. Такая торжественность царила вокруг, что невольно выпрямлялись плечи и вытягивалась шея. Перед ними висел тяжелый занавес с бордово-золотистым рисунком, напоминаюшим античные пейзажи. Под потолком занавес обрамляли огромные, ярко-желтые, кисти. Балконный ярус был один. Галёрки не было. Крупная белоснежная лепка на розовых стенах зачаровывала взор.
Михаил незаметно разглядывал публику и думал:
— «…Сколько женской красоты вокруг! Как бы хотелось, чтоб рядом, вдруг, оказалась одна из этих красавиц…»
Но он вспомнил об Ольге и стало стыдно. Стараясь загладить свою вину, он взял её пальцы в свою руку и увидел нежную улыбку на её милом прекрасном лице.
Данила Федотович сидел с широко открытыми глазами и смотрел в одну точку – прямо перед собой. Наверное, вспоминал он свои молодые годы, прошедшие в Петербурге, те театры и ту публику. Скорее всего, он сожалел о пролетевших так быстро безрадостных годах в глухой деревне. Наверное, представил, какой интересной могла бы сложиться его жизнь, еслиб не суровая судьба.
В оркестровой яме несвязно настраивались музыканты. Наконец, негоромко заиграла скрипка, присоединилась ещё одна, вступила виалончель и занавес медленно поплыл в разные стороны, раздваиваясь по середине.
Михаил хорошо знал содержание пьессы и невольно следил за правильностью диалогов. Данила Федотович волновался и ёрзал в кресле. Он обажал театральные действа. Но вся его жизнь сложилась совсем иначе. Вдруг, опять вспомнились ему молодые годы, друг его – Филипп и как они последний раз были в Мариинском театре в Петрограде. Пьесса была тяжелой, по Шекспиру, с дворцовыми интригами, предательством и подлостью. (Господи, неужели эти низкие качества всегда присутствовали в истории человечества?) Диалоги были напыщенными и нравоучительными. Но ни это, ни что другое не могло омрачить радужное настроение друзей. Красивое убранство театра, светская нарядная публика, дамы, франты…А буфет с шампанским в антракте? Это-же вершина блаженства! И, как бы в продолжение своих мыслей, он повернулся к Михаилу и громко на весь зал, спросил:
— Миша, а буфет тут есть?
Притихший, погруженный в ожидание прекрасного – начала спектакля, зал разразился громким смехом. Михаил утвердительно кивнул деду, тоже еле сдерживаясь от смеха и приложил палец к своим губам, умоляя молчать. Ольга от ужаса закрыла лицо ладонями.
Спектакль шел, уже, полным ходом и, когда героиня Маша подошла к Треплеву и негромко произнесла:
— «Идите, Константин Гаврилович, в дом. Вас ждёт Ваша мама. Она непокойна…» Данила Федотович, вдруг громко, на весь партер спросил:
— Что она ему сказала?
В зале начались смешки и шиканье. Публика, опять, была готова разразиться смехом в столь неподходящий момент. Михаил в самое ухо дедупояснил – что она ему сказала. Через некоторое время, дед не расслышал, что сказал Сарин Аркадиной и опять, думая что говорит шепотом, спросил:
— Миша, что он ей сказал?
Зал, уже, не выдержал и загремел хохотом. Прибежал служитель театра и стал просить деда не говорить вслух. Дед, аплодируя артистам, будучи уверенным, что и все это-же делают в этот момент, на всякий случай извинился, но забывался потом ещё несколько раз. Актёры нервничали, публика выражала недовольство… Но, к старости мы, видимо, становимся не столь проницательными и не всё замечаем вокруг.
Данила Федотович ещё несколько раз приезжал в город и просил пойти с ним в театр, на что Михаил никогда не отвечал отказом, не смотря на продолжающиеся неловкости во время спектаклей. Между ними укоренилась взаимная симпатия и дружба.

После празднования рождения Дениски, все гости разъехались, а Анисья с Костей, первым сыном Петра, остались ещё на неделю. Анисья помогала Катерине управляться с малышом и по дому. Через неделю Анисья изловила момент, когда Петро был трезв и сказала:
— Вот что, Петро, скажи мне и за то спасибо, что я столько лет растила твоего сына! Семья у тебя сложилась хорошая, живёте вы в достатке, жена у тебя не плохая, так я решила вернуть тебе Костю. Пусть он живёт в городе. Здесь он больше чему научится, может и умным человеком вырастет. А меня он не очень-то и слушается. Я его спросила об этом, он согласен…
От неожиданности Петро забыл закрыть рот и его красная толстая нижняя губа повисла над рылом. Он попытался возразить:
— Да ты что, Анисья? Да как-же так?..Нет, да я уж и не могу…Да и не знаю…
Катерина, держа новорожденного на руках, заранее задаренная и ко всему подготовленная, вступила в разговор:
— Ой, да пусть живёт! Жалко что-ли? Места хватит да и прокормимся как-нибудь.
Петро-же, не хотел ни в какую. Он был так рад новорожденному, что никак не хотел чтоб был кто-то ещё. Всякий раз придя домой в любом состоянии он, в первую очередь, шел к ребёнку и играл с ним. Катерина отталкивала мужа, злилась, отбирала ребёнка и уносила.
— Не смей, даже, и дотрагиваться до него!
Приказывала она, как будто Петро и не отец, вовсе. И теперь она настояла, а Анисья уехала, оставив им худого, бледного и злого Костю. С отцом он, почти, не разговаривал, отвечая односложно – да или нет. Но чаще нет. А Катерина нашла к нему свой подход. Она ничего от него не требовала, не давала наставлений, вовремя кормила и жалела его, как сироту, стараясь понежнее приласкать. Но он сторонился всяких ласк. Так и стал жить у отца и мачехи, как тот кот, который гуляет сам по себе. Во дворе у него сложилась компания, которой он управлял по своему усмотрению и дети не обижали его.
Глава 11.

Михаилу исполнилось девятнадцать. Жизнь бурлила вокруг, но он по-прежнему, работал в заводской харчевне, отчасти потому, что не любил перемен. За эти годы он восполнил пробелы в своём образовании и поступил учиться в Киевский университет св.Владимира. Теперь он работал над письменными заданиями и в читальне бывал чаще, чем дома. Учился он с большим терпением и упорством, понимая, что должен стать образованным человеком, чтоб уверенно войти в жизнь. А дома ничего не менялось. Родители то болели, то выздоравливали, то заболевали опять. Михаил жалел их и, по-прежнему, заботился.
Неожиданности исходили, только, от соседей.Чем больше он их узнавал, тем чаще удивлялся. Люди, как известно, все разные. Нет одинаковых людей. Особенно влияет на непохожесть человека разность полов. Вот родился ребёнок – копия отца, например, но это девочка. И всё — это уже совсем другой человек. Точно так-же, когда наоборот — мальчик копия матери. Или, вроде бы и похож на родителя, а глаза или нос другой. Много в природе разных вариантов и возможностей разнить людей. Мудро кем-то это всё придумано и воплощено в жизнь. Отсюда и разные люди внешне, разные характеры, привычки, поступки. Как говорится:
— «Бог леса не уровнял, не то что людей.»

За дверью справа, жила пожилая красивая пара: муж, жена и их взрослая дочь.Муж, когда-то, был инжинером на стекольном заводе и звали его Павел Яковлевич. А теперь то-ли по возрасту, то-ли ещё по какой-то причине к этой должности он, уже, отношения не имел, а служил писарем в небольшой конторе. Утром, всегда тщательно выбритый и аккуратно одетый, в одно и то-же время, ровно пол-восьмого, каждый день без опоздания, кроме воскресенья, с папочкой в руке он важно уходил на работу. Был он интеллигентен, высок, строен, ходил прямо, глядя больше вверх, нежели вниз. Сам себе, всегда, грел чай, готовил нехитрый завтрак и тщательно мыл после себя посуду.
Жена его была полькой по матери и звали её Вандой Викторовной. В молодости, а это было хорошо видно и сейчас, она была красавицей. Высокая, слегка пополневшая, она ещё не утратила привлекательности. У неё были узкие покатые плечи, длинная шея, небольшая грудь, тонкая талия, круглые бёдра, длинные и стройные ноги. Лицо, даже сейчас, было прекрасным: точеный носик, всегда подкрашенные маленькие губки, красивые выразительные скулы и подбородок. Возраст выдавала, только, увядшая кожа на лице. Густые волнистые волосы, всегда по-барски уложенные, в большинстве своём, были седыми, но это ещё больше оттеняло её огромные серые умные глаза.
Жили они очень дружно и так, видимо, было всегда. Кроме негромкого редкого смеха из-за их двери никогда ничего больше не было слышно. Называла своего мужа Ванда Викторовна – Павочка, а он её Вавочка.
Была у них дочь Лиза и никак она не годилась им в дочери — была слишком молода для таких пожилых родителей. Не было у неё с ними и никакого внешнего сходства – ни в лице, ни в росте, ни в характере. Как говорится – ни в мать, ни в отца, а в прохожего молодца. Родители были люди степенные, а Лизавета носилась по коридору, постоянно куда-то опаздывая, на ходу жуя и в коридоре громко, чтоб все соседи слышали куда она спешит, как это важно и как она занята, и вообще, дескать, куда вам до меня, она договаривала последние фразы, пока не хлопала входная дверь. Жила она, какой-то, своей жизнью. Где-то отсутствовала и никогда её не было дома. Налетит, как ураган, что-то громко расскажет или сыграет пару аккордов на пианино и снова исчезнет.
Ванда Викторовна любила поспать и, видимо, по этой причине она не провожала мужа утром на работу. Никогда, в своей жизни, она не работала, ни в чем не участвовала. Любила читать романы и играть на пианино, глядя на свой портрет, написанный маслом знакомым художником в лучшие её годы. На портрете она сидела в чернобурке – так натурально нарисованной художником, что казалось, дунь и мех зашивелится, с оголёнными плечами и с загадочной улыбкой. Красивые руки держали мех. На одном пальце красовался бриллиантовый перстенёк с изумрудом в середине. Руки её и сейчас были очень красивыми и с ухоженными ногтями. На левой руке, на безымянном пальце, было золотое обручальное кольцо, а на правой, как и на портрете, красовался тот-же бриллиантовый перстень с изумрудом. Она постоянно носила его, даже, когда стирала или готовила на кухне.
Павел Яковлевич, всегда, в одно и то-же время, возвращался с работы – в пять часов. Как только он заходил в свою комнату, Ванда Викторовна со значительным выражением на лице приступала к обязанностям кухарки: выносила из комнаты на кухню за день накопившуюся посуду, начинала мыть её, затем – чистить овощи, резать рыбу или мясо, купленные у разносчиков днём и заправлять керосинку. Каждый раз, выходя из комнаты, она, оповещая коридор, соседей и мужа, немного запыхавшись от усталости и свалившейся работы, приговаривала:
— Сейчас, Павочка…
Заходя в комнату, уже в который раз, за чем-нибудь опять:
— Одну минуточку, Павочка…
И в очередной, бессчетный раз, удаляясь в сторону кухни:
— Уже скоро, Павочка…
Хотя, картошка, ещё, только чистится, рыба ещё не разделана. И так часами Павел Яковлевич дожидался ужина молча, не проронив ни слова в упрёк. Он успевал перечитать все купленные по дороге газеты, прилечь вздремнуть, а Вавочка всё ходила из комнаты в кухню по длинному коридору, приговаривая:
— Одну минуточку, Павочка. Уже скоро, Павочка. Сейчас, Павочка. Уже несу, Павочка…
Он давно привык к этому за их долгое, длиною во всю жизнь, супружество. Никогда не сердился на неё и, боже упаси, не ругался. Если ему, вдруг, понадобилось что-то спросить, он выходил на кухню и тихим голосом произносил:
— Вавочка, а не знаешь-ли ты, случайно, где лежит ножичек для разрезания газет?..
Многие газеты, книги и журналы продавались, тогда, с неразрезанными листами. И в этом была своя прелесть: когда покупатель покупал то или иное издание знал, что он первый открывает его, что никто не заляпал его грязными слюнявыми пальцами. Ванда Викторовна шла в комнату, чтоб помочь мужу отыскать ножичек, а на обратном пути всему коридору сообщала:
— Он всегда лежит на своём месте, Павочка…
По выходным дням завтрак, как и ужин втечение недели, готовился так-же долго, с такими-же словами, произнесенными, непременно, в коридоре и добавлялось ещё несколько фраз всвязи со сборами на прогулку:
— Одну минуточку, Павочка, только душик приму и всё…Одну минуточку, Павочка, только волосы высохнут и всё…
И только к вечеру, когда уже темнело, они чинно выходили на улицу. Павел Яковлевич важно вёл жену подручку, а Ванда Викторовна шла улыбаясь накрашенным ротиком всем встречным, уверенная в своей неотразимости.Беседовали они тихо, загадочно и только для вида. Фразы были бессвязны и отрывисты, с одышкой. Они, уже, обо всём в своей долгой совместной жизни переговорили и предметов для разговора больше не осталось. Было им обоим, далеко, за шестьдесят.
Дочь их, Лизавета, как все вокруг её называли, была лет семнадцати. Смазливая, низкорослая, кареглазая брюнетка, очень быстрая в движениях, она постоянно на что-то сердилась или заливалась раскатистым громким смехом. Если кто-то из старших соседей, вдруг, назидательно пытался замедлить её движение, наверняка направленное в никуда, намекая на степенных родителей, она тут-же ускоряла шаг, чтоб поменьше слышать сравнений с родителями не в её пользу:
— Ой, можно подумать! Я вас умоляю…Ух…Ах..Ох…
Нередко, она приводила домой шумную компанию. Тогда из-за их двери раздавались громкие голоса и нещадно гремело пианино под её пальцами. Гостей, тоже, она надолго не задерживала и, громко разговаривая, о чем-то споря, топая каблуками по старому паркету коридора, они быстро уходили. Ванда Викторовна весело прощалась со всеми у входной двери, ведущей на лестницу подъезда и, запыхавшись возвращаясь к себе в комнату, сообщала всему коридору:
— Больше я их не пущу! Просто не открою дверь. Только через мой труп будут они здесь…
В следующий раз, когда эти-же гости приходили снова, она открывала им дверь и радостно говорила:
— А-а-а-а-а-а! Проходите, гости дорогие, милости просим!
Но, когда гости уходили, она опять сообщала коридору:
— Больше не пущу…Только через мой труп…
Ванда Викторовна очень гордилась своим польским происхождением. Если была слышна по радио или с потефона из дома во дворе красивая мелодия, то она, чаще всего ошибаясь, обязательно подчёркивала:
— Это польская мелодия. Прекрасно…
Если в газете она находила польскую фамилию корреспондента, то перечитывала заметку по несколько раз, находя её идеальной. Она считала, что говорит по-польски, часто повторяя выражение: «Цо занадто – то нездраво», хотя тот, кто знает польский язык, определит, что ничего польского в этих словах нет. Но, бывали и попадания, как например когда она говорила про кого-то из неудачников: «Бог дал розум, але не дал пенёнзув» (Бог дал ум, но не дал денег).

Прошло пол-года. Как-то, на Пасху, Михаил с Ольгой отправились к Катерине попраздновать, похристосаться. Купили недорогие подарки для Дениски и большой медовый пряник.
Ольга сияла от предвкушения, что опять они так долго будут ехать вдвоём и больше никого. Только извозчик и тот спиной к ним сидит. Как давно они не были вот так, одни. Она изменилась, в глазах её появилась восторженная тайна, которую знала только она и которую низачто никому не откроет. Молодость, обогретая любовью, по истине, творит чудеса. Она видела, что Михаил принадлежит только ей и никому больше. Но при его занятости на работе, учебе и в спектаклях он с нею виделся не часто. Зато, какими были эти встречи! Кровь закипала, а сердце останавливалось, когда сидя в скверике, они целовались и, казалось, два тела их сливались в одно. Дома у неё он бывал редко. Не принято кавалеров в дом водить да и стеснялся он. Часто встречались в читальне, где общались только глазами – читающие люди кругом. К себе домой, по известным причинам, он не мог приглашать её, да и не пошла бы она – стыдно к парню в дом идти.
И вот, наконец, они одни. Был апрель и начинали зеленеть деревья. Изредка, в лесу ещё виднелись островки грязного тающего снега. Дома были тёмными, с большими подтёками от тающего снега на крышах и от копоти, накопившейся за зиму. Дворники ковырялись во дворах – гребли и чистили, избавляясь от зимнего мусора. Было, ещё, сыро и прохладно. Из птиц, почему-то, громче всех каркали вороны, видимо опасаясь, чтоб глухие, не дай Бог, не прозевали весну.
Ольга жалась к Михаилу, любя его всем сердцем. Он обнимал её но, как ни странно, не испытывал особого трепета. Мысленно он спрашивал себя: «Что-же это такое?..Почему?..Вот-же она, так близко – люби, обажай! Наверное, нельзя сгорать от любви постоянно. А может настроение сегодня подвело?..Ничего. Бывает…Пройдёт и всё вернётся опять..»

Катерина встретила их радушно. Она всегда была рада брату, любила его.
— О, вы вместе приехали? Как я рада. Когда-же свадьба у вас?
Она всегда задавала неуместные вопросы и сегодня заставила Михаила смутиться и покраснеть.
— Всему своё время! – Ответил он и рассмеялся, чтоб скрыть неловкость перед Ольгой.
Позади Катерины появился Петро.
— А, Мишка приехал…А горилку привёз? Неужели — нет?
Половина лица Петра, бурого и опухшего, была ободрана и, уже, подсохла.
— Что вытаращился? Ну, упал я. С каждым это может случиться. Иди, лучше, на племянника посмотри! Уж и не узнаешь его – вырос.
Михаил отдал гостинцы сестре и пошел в спальню, откуда доносилось громкое лопотанье Дениски. Вручив игрушку ребёнку, он взял его на руки. Мальчик, действительно, был неузнаваем. Он твёрдо стоял на ножках и вырывался из рук, желая ползать. Белые, с крупными кольцами на шейке, волосики, карие большие глаза и длинные пушистые реснички – делали малыша кукольным. Оказавшись на руках у дядьки, Дениска не растерялся, залез пальцем в ухо, потом начал расшатывать нос, пробуя, крепко-ли держится. На кровати, в этой-же комнате, сидел Костя. Михаил подал ему руку. Тот поднялся и стало видно, что он вырос, окреп, щеки его порозовели, но глаза добрее не стали. Вошли Катерина и Ольга, над чем-то весело смеясь и сестра тихо спросила:
— Ну, и как тебе мои сыночки?
— Сыновья у тебя замечательные. Наверное, ты хорошая мама.
Сели за стол. Катерина хорошо подготовилась к Святому празднику. Стол был уставлен скоромной едой и всевозможной выпечкой. В центре, в маленькой плетёной корзинке, на кружевной салфетке, красовалась пышная паска, усыпанная разноцветным пшеном, которую обрамляли крашеные яйца.
Петро, по обычаю своему, налил себе стопку горилки и скороговоркой произнеся: « Христос воскреся…»,молниеносно выплеснул содержимое прямо в глотку. Побурев и понюхав кусок черного хлеба, он начал издавать, как всегда, гортанные звуки, напоминающие рвотные потуги. Гостей, пока, никаких не было. Михаил спросил:
— Что-то тихо у вас сегодня. Будет ещё кто-то?
— Может, кто-то и придёт – не знаю…
Грустно ответила Катерина, опустив глаза. Малыш сидел у неё на коленях. В одной руке он держал игрушку, а другой залез матери под блузку. Катерина хорошо выглядела. Была свежа и румяна. Фигура её,опять, напоминала статуэтку. На Петра она не обращала ни малейшего внимания, вроде, его тут и не было. Костя медленно, без аппетита, ел и думал о чем-то своём, поглядывая на Дениску.
Ольга сидела рядом с Михаилом и, от какой-то неловкости, не знала о чем говорить. Она заигрывала с Дениской издали, перекрывая своё лицо ладонями и говоря: «Ку-ку, ку-ку». Тот, застыв, улыбался ей во весь свой, уже, зубатый рот. Михаил выпив немного вина, хорошо закусывая – причмокивая и приукивая, нахваливал Ктеринину стряпню. Она слушала его и говорила:
— Ты так хорошо, всегда, хвалишь еду, что хочется подкладывать тебе в тарелку ещё и ещё. Только ты так умеешь хвалить. Никогда и ни от кого я этого не слыхала. Хороший ты у нас. Оля, ты не прогадала, что выбрала его. А характер какой золотой – так хорошо и этак ладно.
Михаил улыбался. На сердце было так приятно, что глаза стали влажными. Он смотрел на малыша и думал:
— «На кого-же он похож? Мать и отец тёмные, светлоглазые. У кого-то я видел эти выразительные тёмные глаза с пушистыми ресницами?..»
Раздался стук в дверь и вошли две женщины с парнем-подростком, не знакомые Михаилу. Катерина радостно встретила их и стала рассаживать за столом. Одна из женщин была очень красивой, с копной огненно-рыжих кудрявых волос, сколотых толстым гребнем на затылке, и с прекрасными голубыми глазами. Другая, видимо, была её матерью, но внешне не похожа совершенно. Парень очень напоминал красавицу. Женщины смущенно улыбаясь, уселись за столом. Катерина сказала Михаилу, что это новые её соседки: Валентина, Авдотья Николаевна и Дима. Они живут в той части дома, где жил пожарник Василий.
— А это мой брат Михаил с Ольгой, можно сказать уже, с моей невесткой.
Представила гостям Катерина.
— Постой, Катя, так пожарник переехал? И где-же он сейчас? Хороший был сосед. Нравился он мне…
Сказал Михаил с сожалением.
— Да, они переехали в центр города. Он служит, теперь, в пожарной части.
Не поднимая глаз, объяснила Катерина. Костя и Дима сидели рядом и разговаривали о каких-то своих делах.
Петро оживился и, облизывая обвешанные едой губы, скребя толстыми короткими пальцами ссадины на щеке, еле выговорил заплетающимся языком:
— Ну давай, Валентина, наливай! Христос воскреся!
Валентина налила себе полный стакан самогону, ответила: «Воистину воскреся!» и стала пить как воду, не морщась. Мать тихонько, стараясь незаметно, толкала её локтем в бок. Но это дочь не остановило. Допив, она тыльной стороной ладони вытерла губы и приступила к закуске. Авдотья Николаевна тихо возражала, говоря бессвязные слова, а Валентина, энергично жуя, оправдывалась:
— Да, ведь, только один стакан…Да что ты, мама, за такой святой праздник разве можно не выпить, ведь грех!..
Веселея и оживляясь говорила дочь.
— Дак это брат твой, Катерина? Красивый какой! Да и не похожи вы совсем. Он-то, судя вон по портрету на стене, похож на отца. А вот ты-то в кого удалась? Ни в мать, ни в отца, а впроезжего удальца, что-ли?
И она зашлась в грубом громком смехе. Катерина засмеялась, тоже. Было видно, что подружились они не сегодня и сиживали за одним столом неоднократно. Петро, в поддержку Валентины, заржал мелкой дробью, а затем, с трудом выговаривая и пропуская буквы – сказал:
— Да она у м…я зауголок! И знать не знает, кто её отец! Да и мать, наверно, тоже уж не помнит от кого родила…
И он заржал ещё громче, находя своё высказывание весёлым. Катерина, не глядя в сторону мужа, с отвращением махнула на него рукой. Михаил растерялся и стал подниматься. Катерина подбежала и, обняв за плечи, усадила обратно.
— Мишенька, надо быть умнее дураков. Не становись с ними на одну ступеньку. Этим ты его не исправишь всёравно.
Мальчишки – Костя и Димка стали подниматься, чтоб покинуть застолье с бесстыдными шутками. Тот и другой хорошо знали, что будет дальше и это им не было интересно. Они направились в прихожую, чтоб одеться, когда Валентина громко, тоном не требующим возражений, приказала:
— Димка, сходи домой и принеси сюда грамофон с пластинками! Святой праздник надо проводить весело.
Сообщила она всей компании и, широко раскрыв рот, засмеялась громким пьяным басом. Ольга незаметно и тихо сидела за столом. Михаил, чтоб скрыть неловкость за пьянеющих, старался всем подыгрывать, в меру смеялся и шутил. Погулять под грамофон он был совсем не против.
Ребята притащили грамофон, старый, но красивый. Медная, изогнутая, лотосом, раскрытая на конце, труба была украшена замысловатым рисунком снаружи, а внутри были грани, расширяющиеся к краям. Парни поставили пластинку, покрутили ручку и опустили иглу на поверхность пластинки. Послышалось шипение, а затем, полились звуки старинного вальса.При первых-же звуках, Валентина распустила свои длинные прекрасные волнистые волосы, выдернув гребень и, подняв руки кверху, начала дёргаться и подпрыгивать с закрытыми глазами, словно танцевала краковяк.
Все поднялись из-за стола, чтоб его подвинуть и освободить место для танцев. Петро запнулся за ножку стола, едва не опрокинув его и упал. Подняться в его состоянии было, уже, делом нелёгким. Он цеплялся за стулья, те двигались и падали на него. В руку попал угол скатерти и, еслиб не Михаил, он сдёрнул бы её вместе со всем угощеньем. Михаил помог ему подняться. Петро вырвался, дернул плечами и пошел приглашать Валентину на танец. Та не упиралась, сразу согласилась и, взяв кавалера за шею, глядя поверх его головы они, как им казлось, закружились в танце. Она с закрытыми глазами, подняв свои красивые брови и сосредоточенно наморщив лоб, виляла своим прекрасным станом, пытаясь изображать вальс. Петро на каждом шагу запинался за носки её туфель и бегал мелкой рысцой вокруг неё, удерживаемый крепкой рукой партнёрши. Все смеялись, но танцующие были в ударе и ничего не замечали. Мать Валентины сидела в уголочке и пыталась смеяться, тоже, только глаза её были грустно-влажными. Катерина с ребёнком подсела к ней и у них завязался разговор о базаре.
Михаил пригласил Ольгу на танец и они медленно поплыли в танце. Оба стройные, красивые, от них веяло нежностью и обаянием. Катерина и Авдотья сразу забыли о чем говорили, залюбовавшись прекрасной парой. Ольга разрумянилась и была полностью во власти своего партнёра. Неловкость в начале застолья, как-то, сгладилась. Она столько хорошего слышала о нём сегодня, что теперь полностью растворилась в любви к нему. Больше не выдержав, она подняла на него свои глаза и сказала:
— Я люблю тебя, Миша!
Он крепко и властно взял её за талию и, задыхаясь от счастья, улыбался, не в силах произнести ни слова. А Ольга ждала. Она была уверена, что он испытывает то же самое, ещё мгновение и он скажет ей, тоже, эти заветные слова. Но он, по-прежнему молчал, только улыбался и был полностью погружен в танец, даже не догадываясь, что от него ждут признания в любви.
Она сникла. Сияние её уменьшилось. Теперь она корила себя:
— «Боже мой, что я наделала? Как можно было первой признаться парню в любви? А он, вот молчит…Это что, мужской эгоизм? Нет, наверное, я преувеличиваю. Не может быть в нём этого порока! Нет, он не такой. Он не может любить только себя, ведь он так нежен со мной всегда. В таком мягком человеке не может быть эгоизма. Это не совместимо. Ведь, любит же он меня, я вижу это? Тогда, почему он не ответил на моё признание?»…
Больше она не могла выдержать и, помахивая на своё лицо рукой, сказала:
— Мне жарко. Я хочу на улицу.
Михаил не заметил слёз на её глазах. Они подбежали к тому-же дереву, за которым целовались тогда, в Рождество. Он жадно схватил её в объятия и стал страстно целовать. Разгоряченный танцем, её сверкающей близостью, теплом её тела, он почувствовал, что сходит с ума от желания. В его висках бешено билась кровь, словно рвалась наружу. Сердце своими ударами стремилось разорвать грудь. Он готов был тут-же сорвать с неё одежду и забрать её тело в свои властные руки. Обхватив её вместе с деревом и со всей силой прильнув к ней он, даже, не подумал, что может напугать девушку возбудившимся до предела мужским желанием. В какой-то момент он, вдруг, увидел что на него смотрят широко открытые глаза, полные слёз. Резко отстранившись от неё, закрыв глаза и запрокинув голову, он глубоко выдохнул, произнося своё громкое:
— Ф-у-у-у-у-у-у…
Они вернулись в дом. Там гремела музыка. Валентина, всё так-же нахально изгибаясь всем телом, задрав руки кверху, с распущенными волосами и закрытыми глазами, вытанцовывала быстрый танец под мелодию танго. На столе стоял недопитый ею стакан. Мать, плача в уголочке, ругала и стыдила дочь. Петро, крепко обхватив наполненный горилкой стакан, лежал с полу-закрытыми глазами на своей руке, покоящейся в тарелке с холодцом. Катерины не было.Наверное, укладывала малыша спать.
Михаил и Ольга почувствовали, что лучше сейчас уехать домой, что программа праздника исчерпана и больше ничего интересного не будет. Он тихонько приоткрыл дверь в спальню, чтоб проститься с сестрой. Она, положив уснувшего малыша в люльку, вышла их проводить, снарядив узелок с праздничным угощеньем: куском паски и пол-дюжиной крашеных яиц для стариков.
— Как там они? – спросила Катерина с грустью в голосе.
— Да ничего, только часто болеют. Я учусь в Университете, времени теперь свободного очень мало. Но я стараюсь, чтоб они ни в чем не нуждались.
Ответил Михаил, так-же, грустно.
— Ты учишься? Какой ты молодец, Миша! Дай Бог тебе счастья и успехов во всем.
— Спасибо, Катя. Будь здорова и береги малыша. Славный он у тебя.
И они пошли на перекрёсток, чтоб остановить извозчика. Катерина долго смотрела им вслед.
Глава 12.

Не привыкшие к общей кухне Варвара и Яков, редко появлялись там. Но, когда бы не вышла Варвара к своему примусу, на кухне всегда была соседка из комнаты справа. Звали её Вера. У неё было круглое, типичное для украинок, лицо. Волосы светлые, неопределённого оттенка, глаза – то-ли голубые, то-ли серые. Небольшой рот всегда плотно сжат. Фигура трапецией, сужающейся книзу. Эта женщина была недовольна всегда и всем на свете: погодой, само собой разумеется – соседями, своей семьёй, тем что готовила, а больше всего, если у кого-то хорошее настроение.
— Ишь, как радуется? Сколько горя кругом, а они радуются!
Она с отвращением взирала на сковородку с шипящими котлетами, когда их, обычно подгоревших, переворачивала. Закончив жарить, со злостью закидывала их в рядом стоящую кастрюлю и громко накрывала крышкой, приговаривая:
— А…Гори оно всё огнём и синим пламенем!
Овощи и картошку она чистила, непременно, на пол. А затем, гору очисток сметала на совок и бросала в рядом стоящее мусорное ведро, после чего с грохотом закидывала железный совок за свой стол, нашептывая ругательства. Пассировку для борща она, почему-то, всегда жарила на старом кнурячьем сале.Этот неприятный запах, потом ещё долго стоял на кухне и во всех жилых комнатах.В основном, все соседи были людьми мирными и не хотели выражать возмущение по поводу неприятного запаха, предпочитая терпеть.
В молодости Вера была очень красивой. Её, не редко, приглашали позировать художники. Сейчас ей было, уже, за сорок. В лице было постоянное недовольство и, видимо, портреты таких женщин не были нужны. А трапециевидная фигура, всегда спиной стоящая на кухне, своим видом не сулила появившимся там соседкам ничего хорошего и приятного. Вместо «здравсвуйте» в ответ она, обычно, начинала говорить, что полы на кухне черные от грязи и очередь для уборки опять нарушена. Что вон те пропустили свою неделю и, теперь, мыли эти, а надо было тем. А молча, потихоньку вошедшей Варваре, знающей что на её приветствие здесь не отвечают, Вера, не оборачиваясь, указывала, что ведро с мусором должно стоять вот тут, а не там. И примус надо чистить, чтоб не коптил. Вера считала себя здесь старожилом и была уверена, что именно поэтому может делать замечания всем, независимо от возраста, пола и уровня интеллигентности.Слова она произносила тоном, совершенно не требующим никаких возражений. Она не любила людей и по этой причине работаь среди них не могла. Работала, всегда, надомницей. Приносила какие-то рулоны бумаги, что-то переписывала или копировала. Для копирования она придумала интересное приспособление… Была у неё механическая швейная машинка фирмы «Зингер» с ножной педалью. Эта машинка могла опускаться вниз, если не нужно было шить, а могла быть и поднятой и опущенной назад. Тогда образовывалась дыра, которую Вера накрывала стеклом. Поверх стекла она стелила оригинал документа, который надо было скопировать и покрывала чистым листом, а вниз, под ноги, ставила зажженную лампу и изображение работы было хорошо видно.
Иногда, Вера любила понервировать соседей. Если кто-то из жильцов уже сделал уборку, тщательно вымыв коридор и кухню, она выходила, когда полы уже высохли, брала веник, начинала мести и брюзжать себе под нос, делая вид, что не заметила никакой уборки.
Муж её, Тарас, был высокий энергичный крепыш с толстенными пальцами на длинных руках, образовывающими при сжатии несусветный кулак. Не дай бог, еслиб он этим кулаком кого-то ударил! Убил бы, наверное, сразу и наповал. Разговаривал он, всегда и везде очень громко, но мирно. Никогда не ссорился с соседями, с каждым знал о чем поговорить, хотя и очень громко. Был он высоким брюнетом с обычным, слегка грубоватым лицом. Смеялся часто, тоже громко и, в основном, над своими-же шутками.
С Верой они были односельчанами, только когда ей было два года, родители увезли её в Киев и в селе Вильшенки у Веры было много родственников. Она часто навещала их, будучи ещё молодой девушкой и, вот тогда-то у них с Тарасом вспыхнула горячая любовь. Но Тараса забрали служить на флот и из-за сложных отношений с Японией его служба затянулась на семь лет. Но Вера верно ждала его все эти годы, получая пылкие письма чуть не каждый день. Наконец, служба его закончилась и они красиво, со всеми украинскими обрядами, с веночками, стоянием на расшитых рушниках, под песни бандуристов – поженились. Жить они стали здесь, в Киеве, в этой большой, но одной комнате, вместе с её матерью, Пелагеей Григорьевной. Отец Веры, к тому времени, ушел в мир иной, не оставив никакого наследства.
Тарас, с тех пор и до теперешнего времени, работал в печатном цехе. И, может быть, этот страшно громкий шум металлических станков, сделал Тараса недослышащим и так громко разговаривающим? Во всём его обдике чувствовалась большая мужская сила. И трудно представить, как они после свадьбы, так пылко любя друг друга, жили в одной комнате с матерью. Бывало, лягут спать. Мать спала в углу на кровати, ближе к двери, а молодожоны, отгородившись ситцевой занавеской, спали ближе к окну. Легли и замерли, слушают и ждут, когда мать, негромко храпя, уснёт. Ждать приходилось подолгу. Не всегда женщина, ещё не старая, привыкшая спать вдвоём а, затем овдовев, сможет заснуть в первый-же час. Но, дело молодое и влюблённым кажется, что никто ничего не услышит и, лишь только закончится прилюдия и начнётся переход к главному действу, с его жаром и страстями, мать встаёт, подходит к окну, что рядом с кроватью молодоженов и, ничего не подозревая, начинает костяным белым гребнем расчесывать свои длинные, ниже пояса, волосы.
А позже, через три года, родилась у них дочь Римма. Тарас полюбил ребёнка со всей своей страстью. Пока дочка была маленькой, он зацеловывал её так, что щеки её всегда были пунцовыми, натёртые его щетиной.
И любовь, сдерживаемая постоянным воздержанием, невозможностью уединитьсяи расслабиться, между супругами начала угасать. Тарас стал часто раздражаться и кричать на жену по пустякам, как пропадает аппетит и возникает злость к спелому румяному плоду, который мы не можем достать на высокой ветке и съесть. Красота и свежесть жены стали нервировать его, потому что очень редко выпадала возможность прижать всё это к себе и насладиться. Теперь же росла, ещё, и дочь. Он, уже, давно привык заниматься близостью ни тогда, когда созрел для этого, а без всяких прелюдий, спеша и оглядываясь, пока никто не пришел, прислушиваясь к шагам в коридоре, удовлетворив только своё физическое желание и совершенно не думая о жене, а как-же она. Вера поняла это по-своему, решив что он, просто, охладел к ней и поэтому стал таким грубым. Она часто упрекала его и плакала. Между ними начались постоянные ссоры, казалось, любовь переросла прямо в ненависть.
Дочь Римма была копией отца, но мать и мысли этой никому не давала высказать. Она утверждала, что дочка похожа, исключительно, на неё.
— Ты что хочешь сказать, что Риммочка такая-же некрасивая как отец? Может и характером в него?..
Сердилась она, если кто-то говорил о сходстве дочки с отцом. Бабушка Пелагея недоумевала, не могла понять, почему так плохо живут дети? Почему в доме так шумно и нервно? Она часто плакала, сидя у того самого окна, где по ночам любила расплести косу и долго стоять и расчесывать волосы.
Но ничего не изменилось в этой семье, даже и тогда, когда в один пасмурный осенний день матери не стало. Супруги к тому времени, уже, давно привыкли ругать друг друга всякими обидными словами.
Римма, с детства привыкшая к постоянным скандалам в семье, спорила громче всех, а потом вышла замуж и ушла от родителей. Супруги, наконец, остались одни. Казалось бы, вот теперь жить да поживаать, наслаждаться жизнью, никто не мешает больше. Но всё было утрачено безвозвратно и они уже слишком привыкли ругаться. Вера пыталась бывать нежной, ласковой, но огрубевший мужчина, уже, не мог переродиться и только раздражался. От его оскорблений она стала ещё чаще плакать, а это только больше злило его. Она пыталась вызывать у него жалость к себе, но тоже безуспешно. Дошедшая до отчаяния, Вера, находила успокоение для себя, когда в только что сшитом самой, новом платье гуляла по городу. Домой она не спешила, а придя, если не успевала приготовить ужин мужу к приходу его с работы, повязывала голову полотенцем и ложилась на кровать. Тарас, придя с работы, не обращая внимания на головную боль жены, шел на кухню и жарил себе яичницу с кнурячим салом. Потом брал авоську и шел в магазин, на рынок или просто пройтись.
Со временем, Вера всё чаще повязывала голову. Таяло желание заботиться о неблагодарном муже. Однажды он, придя с работы и увидев все ту-же картину — жену с повязкой на голове, лежащую на кровати, не глядя в её сторону, громко сказал:
— Чем так мучиться тебе, так лучше умереть…
И, взяв авоську, вышел вон.
Вместе с тем, когда говорил с кем-нибудь о своей жене, то очень уважительно отзывался о ней, хвалил всё, что она делала, будь то кухня или сделанные ею замысловатыми вытянутыми петлями ковры из ярких шерстяных ниток, висящие на стенах.
Был он человеком увлекающимся. Если работал, то со всей своей богатырской силой. Если отдыхал, то тоже до самозабвения, а порой, и до самоистязания. Как-то раз, они вернулись со свадьбы какой-то родственницы и на кухне рассказывали Ванде Викторовне, как проходило веселье. Тарас вошел на кухню, не пьяный, но двигающийся неуверенно, как будто у него болели ноги. Ванда Викторовна, привыкшая за долгие годы видеть Тараса, всегда, в добром здравии, весёлым и уверенным, поинтересовалась, что случилось. В ответ он молча поднял пижамные широкие штанины и показал свои ноги выше колен: они были в черных синяках, явно оставленных ладонями. Оказывается, он так плясал на свадьбе, что сам своими руками избил себе ляжки до синяков! А от того, что он много плясал ещё и вприсядку, сегодня не мог сесть, даже, на стул. Вера, в кои-то веки, весело смеялась, показывая ряд красивых некрупных зубов.Тарас громко гоготал, подтрунивая сам над собой. Ванда Викторовна, сложив вместе свои прекрасные, с ямочками у каждого пальца, руки весело сокрушалась, приговаривая:
— Тарас, Вы совсем не бережете себя…
Но стоило разойтись по комнатам, как из-за двери Тараса и Веры опять слышалась ссора.

Глава 13.

Ольга жила, теперь, как в кошмарном сне. Она не знала что делать с собой и со своим чувством к Михаилу. Побледнела, осунулась. В глазах её, таких прекрасных глазах, всегда сияющих особым светом и радостью, вдруг, поселилась грусть. Она уединялась в своей комнате и раньше ложилась спать, чтоб меньше находиться перед всевидящими глазами родителей. Бралась за чтение и нервничала еще больше, находя общее в тех или иных отношениях героев книги или просто ловила себя на том, что давно не переворачивала страницу и совсем не помнит, что было на предыдущей. Могла, вдруг, проснуться глубокой ночью от жгучей ревности, пригрезившейся ей. Тогда она вскакивала со слезами на глазах, садилась на пол и молилась, шепча бессвязную молитву и глотая слёзы:
— Господи, услышь меня…Дай мне его, господи…Не вижу я жизни без него. Научи меня, господи, подскажи что делать…
В изнеможении, она опять, падала на кровать, так и не услышав совета бога. Засыпала под утро, а тои вовсе не спала больше. Вскакивала и бежала на работу. У ворот завода сбавляла шаг и жадно вглядывалась в толпу рабочих, надеясь отыскать глазами Михаила. Иногда ей это удавалось и, незаметно разглядывая его, отмечала что идёт он весёлым и нежные розовые губы его готовы в любой момент улыбнуться. Она замечала как он мужал на глазах, каким широким и уверенным был его шаг. На её душе от этих наблюдений становилось ещё грустнее, но надежда не гасла. Она бежала в цех, чтоб скорее забыться в работе.
Однажды, разговаривая с работницами, она узнала, что недалеко от города живёт хорошая гадалка. Не видевшись с Михаилом, вот уже, целую неделю (он не приходил, не побежишь-же к нему сама) Ольга еле дождалась воскресенья. Утром, встав пораньше, не позавтракав, сказав удивлённой матери, что идёт в читальню, она вышла на улицу, взяла извозчика и назвала адрес. Тот заколебался, уж очень далеко. На что Ольга сказала, что заплатит вдвойне, только,ради бога, отвези.
Извозчик попался молчаливый и за всю дорогу не проронил ни слова. Она была рада этому. Было морозно и ветренно. Она спрятала руки в муфту и укрыла лицо пушистым воротником шубки. Съезжая на заднем сиденье то вправо то влево, в зависимости от поворотов дороги, она думала:
— Как грустно. Все куда-то идут и едут, совсем не замечая друг друга. А, ведь, у каждого из них своя биография, образ жизни, круг родных и знакомых. Целый мир у каждого из них, как и уменя. Любой человек живёт так, как смог устроить свою жизнь. Но, может быть, нам только кажется, что мы сами устраиваем свою жизнь? Может быть, кто-то свыше всё ставит на свои места? Кто – Бог? Неужели он в состоянии решить за всех всё и вся? Это невозможно. Я думаю, что высшие силы, только, предлагают нам те или иные возможности и таланты, которые мы во время должны распознать, развить и осуществить. Самое главное, не пропустить мимо внимания эти знаки высшей силы…
— «Силы небесные, помогите мне! Я так люблю его. Соедините нас! Пусть он любит меня так-же, как я его.»
Ольга с мольбой взирала в пасмурное небо, плотно затянутое облаками разных серых оттенков.Размышляя, она не заметила как подъехали к невысокому, без всяких прикрас, дому. Попросив извозчика подождать, она побежала к воротам стучаться.
На стук долго никто не выходил. Наконец, послышались шаги. Ольга удостоверилась, туда-ли она приехала, так-ли зовут женщину и может-ли она быть принята ею сейчас. Получив утвердительный ответ, Ольга вернулась к извозчику и велела ждать её возвращения.
Внутри дома было чисто убрано. Современная дорогая мебель, лежали толстые персидские ковры, подчеркивающие уют. В серванте был большой, красный с позолотой, сервиз с множеством предметов. Хозяйке было под сорок. Она была стройная и одета в строгое закрытое серое длинное платье. Волосы пепельного цвета были уложены на прямой пробор, а сзади, на затылке, в несколько увесистых рядов была уложена коса. Женщина представилась Викторией. Лицо её было обычным, но вот глаза, своей редкой величиной и глубокой темнотой, просто завораживали. Ольга подумала:
— «Да, вряд-ли нашелся бы человек, который посмел бы солгать этим глазам».
Виктория, не задавая никаких вопросов, пригласила Ольгу в соседнюю комнату. Это была совсем маленькая комната без окон. Стоял красивый, расписанный золотом по черному фону, деревянный круглый стол и, вокруг, такие-же стулья. Висела зажженная лампа. У одной из стен стоял элегантный книжный шкаф, полностью заполненный книгами с позолоченными переплётами. Здесь были издания по философии немецких и французских авторов, книги по астрономии, древнегреческие издания по хиромантии, разные медицинские издания по физиологии человека.
Хозяйка зажгла две свечи в тройном, с замысловатыми завитушками, бронзовом подсвечнике и, взяв книгу по астрономии, спросила Ольгу о дате рождения. В книге было четыре закладки. Виктория недолго почитала возле каждой из них, закрыла книгу и располагающе улыбнулась. Взяв левую руку Ольги и повернув ладонью кверху, она внимательным взглядом рассмотрела линии на самой ладони и на ребре. Отпустив руку, Виктория начала говорить:
— Прежде всего, я хочу сказать Вам, что не надо так страдать. Поберегите себя. Поверьте мне, что не всё в этой жизни зависит от нас. Но мы обязаны сами себя наделять такими качествами, как честность, доброжелательность, благотворительность, скромность, снисходительность и соблюдать все заповеди Господни. Это главное для всех людей! Но, это всё общие слова. А вчастности, Вам я могу сказать, что Ваша жизнь будет проходить ровно, без взлётов и падений. Единственного мужа Вы выберете себе сами, можно сказать, буквально поманив пальцем:
— «…Подойди сюда, ты будешь моим мужем!»
Да, это редкое качество у женщин, но Вы им наделены. Вы будете главой в семье. Вы красивы и умны, будете счастливы и проживёте долгую жизнь. Муж будет любить, боготворить Вас и во всём слушаться. Это то, что Вам нужно. Я вижу его невысоким, кудрявым брюнетом. Ребёнок у вас будет, только, один…
Дальше Ольга уже не хотела, даже, ничего слушать. Она ожидала настоящего гадания по картам или зеркалам. А это ей не понравилось. И она никак не могла понять, почему эта женщина, живя в роскоши, занимается гаданием?
Когда, вскоре, Виктория закончила говорить, увидев в лице Ольги нескрываемое разочарование, девушка спросила:
— Можно задать Вам один вопрос?
— Вы хотите спросить, зачем мне нужно заниматься предсказаниями?
— Да… – Смутилась Ольга.
— Во-первых, мне это нравится. А нравится потому, что этим наделили меня звёзды. Ничто в жизни меня не интересует так, как эти книги, которые Вы видите. Я по-настоящему счастлива, когда читаю их. А с каждым посетителем я с удовольствием делюсь своими знаниями. Я стараюсь помочь людям, оградить их отвсевозможных ошибок, от растрачивания их энергии впустую. Вот и всё!
— Спасибо Вам! Позвольте Вам заплатить?..
Сказала Ольга, едва скрывая своё недовольство.
— Нет, я делаю это бескорыстно.
Ольга оделась, попрощалась и побежала к заждавшемуся извозчику. Она тряслась в повозке, так-же сползая то влево, то вправо и думала о том, как не хватает ей сейчас Михаила, как бы держала она его сейчас под руку, положив голову на плечо. Он стал её частью, самой неотъемлимой частью. Разговаривая с кем-то, она представляла, что бы сейчас сказал он. Если что-то делала, спрашивала себя, как бы это сделал он. Она, уже, не видела себя отдельно от него.
— «…А это гаданье?..Что это?.. Господи, какая чушь! Этого, просто, не может быть! Да это и не будет никогда. Лучше, уж, тогда не жить…Но какова гадалка?! Я представляла, что приеду к древней слепой старухе или циганке. Вот они ещё могли бы что-то предсказать. А это что-то новое, непонятнлое…Какие книги? Даром предсказания люди наделены свыше и, поэтому, оно верно. А это что? Ерунда какая-то. Нет,нет! Я должна думать сама. Скоро мой день рождения. Я сделаю так, что он больше не сможет жить без меня. Я буду обворожительной и нежной. Никуда он от меня не денется. Он мой, и всё тут!..»
Так размышляла она, подпрыгивая в повозке, и на душе становилось легче.

Глава 14.

Михаил шел домой раздосадованный. Читальня, по его мнению, закрылась слишком рано. Вот и сегодня он не успел до конца проработать статью критика Белинского. Контрольное задание, уже, позарез нужно сдать, а он катастрофически не успевает.
— «Ну ничего. Может, удастся дочитать на кухне. Родители, конечно-же, уже спят.»
Так шел он без особого внимания рассматривая прохожих и деревья, тянущиеся вдоль тротуаров. Вдруг, неуверенно и тихо его окликнул женский голос:
— Миша, это ты?
Он остановился, присмотрелся: перед ним стояла маленькая седая женщина с палочкой в руке.
— Простите, мне показалось, что Вы окликнули меня?
— Да,да…Боже мой, Мишенька, это точно ты! Какой-же ты стал большой и красивый. Как я рада видеть тебя! Очень часто вспоминаю тебя. Всех своих учеников вспоминаю а тебя, почему-то, чаще всех.
— Елизавета Матвеевна — это Вы? Простите, что не узнал Вас сразу!
— Нет, нет, ничего, Мишенька! Меня, теперь, никто не узнаёт. Стара стала. Годы, знаете-ли, идут очень быстро. Мишенька, если не секрет, чем ты теперь занимаешься? Как поживаешь? Как твои родители, как Катя?
— Всё, в общем, хорошо, Елизавета Матвеевна. Вот, только, родители стареют и болеют. Но я с ними и помогаю им. А Катя замужем, сын у неё. Вот, только, бабушка наша умерла, нет её больше. Вы, ведь, знали её?
— О, как-же как-же, конечно знала. Царство ей небесное и вечный покой…
И шагнув к нему поближе, с лукавой улыбкой, она спросила:
— А ты, Миша, желтый песочек больше не продаёшь возле кладбища?
— Боже мой, Елизавета Матвеевна, Вы всё видели тогда? Как мне стыдно! Даже сейчас очень стыдно…
— Ну что ты, Мишенька, какой стыд? Тебе тогда надо было выжить. Я это понимала.
— Елизавета Матвеевна, может быть я могу быть Вам чем-то полезен? Прошу Вас, скажите.
— Нет, Мишенька. Мне ничего не нужно. У меня хорошие дети и они заботятся обо мне. Спасибо большое. Лучше расскажи чем ты занимаешься? Мне это очень хочется знать. Выглядишь ты солидно и, даже элегантно, наверное, соответственно своему положению?
— Ничем таким особенным, пока, не занимаюсь, Елизавета Матвеевна. Аэропланов не строю. Автомобилей, тоже пока, не выпускаю. Работаю на стекольном заводе и учусь в Университете на литературном факультете. Без литературы и поэзии я, знаете-ли, жизни не представляю.
— Да,да…Ты ещё маленьким любил всё это. Как я рада за тебя! Всё хорошо. Всё хорошо… Я очень довольна тобой. Ну, будь здоров и счастлив! Передай привет своим родителям и сестре. А я пошла дальше – дела у меня…
Она подала маленькую сухенькую ручку и мелкими шажками засеменила дальше, опираясь на палочку. Михаил смотрел вслед, пока она не скрылась из виду и вспоминал школу:
— «Боже мой, что время делает с людьми. Ведь тогда она не была такой маленькой. Мне она казалась высокой. Наверное, это я вымахал и, теперь мне все кажутся маленькими?..Где, теперь, мои одноклассники? Вот так ходим, может быть, мимо друг друга и не узнаём в толпе? Хотя всегда всех помним. Ведь школа, это такой отрезок жизни, который не забывается никогда…»
Под этими впечатлениями он пришел домой. На кухне никого не было и он был рад, что сможет, наконец, доработать статью. Родители спали. Он разделся, вышел на кухню, поставил чайник на керосинку и, вытянув ноги сидя на табуретке, устроился читать. В коридоре слышались какие-то негромкие поскрипывания старого паркета, и тихие шаги. Но, мало-ли кто мог пойти в ванную или в уборную? Вдруг, он почувствовал, что кто-то стоит сзади и тяжело дышит в затылок. Михаил обернулся и вздрогнул: лысый, измождённый, нездоровый сосед стоит с огромным кухонным ножом в руке и со злобой смотрит на на него вупор. Михаил поднялся с табуретки и, от растерянности, не находил слов. Лысый, хрипя и кривя рот, нечленораздельно и громко бормотал:
— Я знаю, что ты тут делаешь! Все вы тут…и они тоже…А вилок неееет и ложек мааало стало…Я вот тебе теперь покажу как воровать!
И, направив нож носком вперёд, он шагнул к Михаилу. Михаил не выдержал и схватил табуретку, но та с грохотом выскользнула из рук. В этот момент на пороге кухни появилась незнакомая, очень красивая, молодая женщина и закричала на больного:
— Ты что тут делаешь? Сейчас-же в комнату! Это что ты тут удумал? Сейчас я тебе лысину твою проломлю! А ну пошел вон!..
Больной схватился за лысину и, сжавшись, на полу-согнутых ногах, мягко положив нож на пол, обходя как можно дальше, женщину, юркнул к себе в комнату.
— Что, обратно в лазарет захотел? Так я тебе, живо, устрою!…
Кричала она ему вслед. И было слышно, как лысый закрывался на запоры и тихо скулил.
— Больше, чтоб, я тебя таким здесь не видела!
Крикнула она ему у самой двери. Вернувшись на кухню, она подала руку и представилась Михаилу:
— Евгения. Можно Женя. А как Вас?
— Михаил… Большое спасибо! Вы спасли мне жизнь. Я уже не знал что делать…
— Выключите чайник, он наверное уже, выкипел.
Сказала она в ответ, улыбаясь.
— Я – репортёр. Часто и подолгу не бываю дома. Моя комната угловая. Идёмте ко мне. Там и поговорим. Да и чаем я Вас напою. Как раз, собираюсь пить.
Щелкали запоры. Соседи, пока вставали с постелей и одевались, опоздали узнать что случилось на кухне. Евгения быстро пропустила Михаила в свою комнату и закрыла дверь. Улыбаясь, она сказала:
— Целую ночь, теперь, не будут спать! Будут думать, что-же произощло на кухне?..Вы, надо понимать, сын наших новых соседей? Я приехала вчера, а увидела Вас только сегодня. Вы очень заняты? Чем, если не секрет?..
Она сыпала прямыми вопросами, без обиняков, без какого-либо жеманства, или кокетства. Её энергичность смущала Михаила, но он не растерялся и принял её манеру разговора.
У неё были тёмно-каштановые, коротко постриженные волосы с челкой. Брови красивой правильной формы и с приятным изгибом, удивительные карие глаза в длинном разрезе, слегка, приподняты к вискам. Точеный маленький нос и красивый пухлый ротик, полный крупных белых зубов. Фигура была, просто, идеальной. Облегающая длинная юбка подчеркивала стройность фигуры. Михаил рассказал о себе, отвечая на её вопросы:
— Работаю на заводе. Учусь в Университете на литературном…
А сам думал:
— «Интересно, сколько ей лет? Тридцать?.. Под тридцать? Впрочем, не важно. Сколько-б ни было — как она хороша! Почему она одна здесь сейчас? Одна живёт? Такая женщина не может быть одна! Вряд-ли, мужчины позволят ей это…»
— Можно узнать, куда была Ваша последняя командировка?
— Можно. Я была в Петрограде. Там, знаете-ли, сейчас очень неспокойно…
С блеском в глазах и с таинственностью, она продолжала:
— Назревают неординарные события. Неизвестно, чем всё это может закончиться…Ну, мы ещё поговорим об этом в другой раз, если Вам будет интересно. Сейчас, просто, не хочется. Усталость, видимо. Я привезла очень большой материал и предстоит большая работа по его разборке…
Михаил пил чай с печеньем и с большим удовольствием слушал эту прекрасную женщину. Речь её была приятной и очень правильной, голос низковатый, с волнующей хрипотцой. Незаметно, он рассмотрел небольшую квадратную комнату без особой меблировки, с черным кожаным диваном у правой стены. Между двумя окнами стоял книжный шкаф, вдоль и поперек до отказа забитый книгами, брошюрами, журналами и газетами. На стенах висели большие, писанные маслом, портреты.
— Вы позволите мне заглянуть, хотя бы одним беглым взглядом, в Ваш книжный шкаф?
— Да, пожалуйста. Только, там ужасный беспорядок. Не обращайте внимания, если сможете.
Он подошел к шкафу и, заложив руки за спину, впился глазами в книги. Здесь было всё: синтаксис с морфологией, учебники по журналистике, какие-то старинные издания немецких и французских философов, поварская книга, русские и европейские классики, издания критиков, журналы «Русская мысль» и газеты «Русские ведомости». Михаил смотрел на всё это богатство и до боли сожалел, что не имеет времени:
— «Взять бы сейчас Дюма или Мопассана и забыться. Но, увы, абсолютно нет времени. Ничего, закончу учебу и потом утону во всём этом…»
— Можно поинтересоваться – кто эти люди на портретах? – Спросил Михаил.
— Да, пожалуйста. – Со снисходительной улыбкой, как маленькому мальчику, ответила она. – Вот это — мой дед, Елисей Елизаров, был владельцем одного из заводов на Урале. Он умер,ещё, до меня. А это – мой отец, Антон Елисеевич Елизаров, действительный статский советник, умер десять лет назад. Царство ему небесное и вечный покой…- С грустью произнесла она. – Правда, я на него похожа?
— Да, конечно-же! Как я этого сразу не заметил?
— А это моя мама, Софья Евгеньевна, в прошлом, графиня Шкловская. Она красавицей была.Умерла, дорогая моя, не состарившись. Сердце. Очень любила отца и извела себя после его ухода. Не смогла пережить…Родные мои, незабвенные, вечная вам память! Оставили меня одну…
Она была неподдельно грустна и искренне скорбела.
— Простите меня, я был бессердечен по незнанию. Ещё раз извините…
— Не стоит извиняться. Я, всё равно, рассказала бы Вам, когда-нибудь, это и пережила бы снова эти грустные минуты.
Он остался стоять у шкафа, заложив руки за спину. Евгения пила чай маленькими глоточками из чашечки старинного китайского фарфора и, невольно, рассматривала Михаила сзади:
— «…Какой приличный простой парень. Статный, высокий. И не просто высокий, а очень высокий. Какие красивые у него руки. Пальцы как у пианиста. Я и не помню где и когда последний раз видела такие руки?..Интересно, сколько ему лет? Двадцать?.. Да, наверное, не больше. А как он держится – легко, свободно. С многим увереннее многих моих воздыхателей. Открыт, раскрепощен. Откуда в нём это, ведь его родители, судя по всему, вот те простые старики?..
Но, вслух она произнесла:
— Если не секрет, что Вы читали на кухне? И почему на этой грязной кухне?
— Видите-ли, я вынужден пока терпеть некоторые неудобства. Вы, наверное видели,мои родители – престарелые люди и рано ложатся спать. Читальня закрывается в восемь, а мне нужно ещё поработать над одной из статей Белинского, чтоб закончить курсовую работу. И тут – этот человек! Я,действительно, испугался. Благодарю Вас, Вы спасли мне жизнь и я этого не забуду никогда!..
— Ну, это не стоит такой большой благодарности. – Смеялась она. – Я знаю этого дурака, допился, лежал в лазарете и тронулся умом. На него надо громко ругаться, тогда он становится трусливым, как заяц…А Ваши неудобства мы ликвидируем. Вот, видите эту комнату? Нравится она Вам?
— Да, конечно…только я не совсем понимаю…
— И понимать тут нечего. Меня часто и подолгу не бывает дома. Я дам Вам запасной ключ, приходите и занимайтесь здесь сколько нужно.
— О, я никак не ожидал такого поворота! Большое спасибо! Я с огромным удовольствием, пожалуй, воспользуюсь Вашим предложением.
Допив чай, Михаил поднялся. Время было, уже, позднее.
— Благодарю Вас за всё и покойной ночи!
Евгения подала ему белую, тонкую, с длинными, почти, прозрачными пальчиками, руку. Он, слегка, пожал и погладил другой рукой её запястье, не решаясь поцеловать. Долго, ещё потом, он ощущал её руку в своей ладони.

Теперь, в силу занятости, брат редко бывал у Катерины. Но родственные чувства часто наводили его мысли на воспоминания о ней и о племяннике Дениске:
— « Как она там? Трое мужчин на руках. Чем там они занимаются?»
И, однажды, в выходной день, после годового перерыва, он поехал в лесничество.
Катерина с Дениской гуляли во дворе. Малыш, уже, быстро бегал и щебетал с матерью без умолку. Увидев брата, она без особых эмоций произнесла:
— О, приехал…А мы думали, что ты уж и забыл нас совсем. Институты у тебя, теперь, прежде всего…
В этот момент на крыльце появился Петро:
— Какие «институты»? Брешет он всё, а ты и уши развесила. «Институты»…
Петро распалялся всё больше и больше, унижая Михаила, и со злости побежал вокруг дома, часто сплёвывая и не находя иного выхода для нервов. Был он трезв. Лицо его избито и опухшее. Михаил, молча, отдал гостинцы малышу и, не зная что делать – идти в дом или не идти, спросил:
— Что это с ним? По-прежнему, пьёт?
Катерина, как-то туманно, ответила:
— Да, пусть себе пьёт, ведь, на свои-же…
Эта, где-то ею услышанная фраза, видимо, имела для Катерины какой-то глубокий смысл. Сестра выглядела помолодевшей и посвежевшей. Платье на ней было девичьего покроя, волосы коротко пострижены и аккуратно уложены. Петро, взвинченный до предела, в очередной раз бежал вокруг дома и плевался, выкрикивая бессвязные ругательства вперемешку со словами:
— Брешет! Всё брешет…
Катерина повела брата в дом. Он нёс своего племянника на руках и щекотал его в животик. Оба весело смеялись.
— Никак не пойму, на кого он похож? – Спросил Михаил.
— Как это «на кого похож»? Не на соседа-же? На родителей своих, всегда, дети похожи! Не знаешь, что-ли? Вот ты – на кого похож? На отца. А глаза — голубые, от мамы. Так и он, что-то от меня, что-то от отца…
Нервничая и оглядываясь, не слышит-ли кто ещё, назидательно поясняла Катерина. И тут, вдруг, Михаила осенило! Он, вспомнил, как она целовалась за углом с бывшим соседом-пожарником, в тот новогодний вечер. От неожиданности, он застыл на месте, держа малыша на руках и вглядываясь в его лицо.
— «Да, точно, так и есть! Те-же глаза, ресницы, светлые волосики…Боже мой! Как-же это? Неужели, это возможно?…»
А Катерина продолжала:
— Никто не видел ни моего отца, ни его родителей! Может, он в них весь удался…
И она выхватив ребёнка из рук Михаила, стала весело его подбрасывать вверх, стоя посреди кухни и громко смеясь. Послышался плеск воды в ванной и она, отдав ребёнка брату, быстро направилась туда, закрыв дверь на крючок изнутри. Михаил играл с малышом, а из ванной комнаты доносились приглушенные смешки и возня. Наконец, Катерина прибежала в комнату и, раскрасневшаяся, с еле скрываемой улыбкой, застёгивая мокрый халатик, пояснила:
— Такой большой, а всегда хочет чтоб мама ему спинку помыла…
— Кто? – Ничего тут не понимая, спросил Михаил.
— Да, Костя! Кто ещё?..Ну, как вы там поживаете, лучше, расскажи?
Спросила она, чтоб что-нибудь спросить и замять неловкость.
— Как старики? Всё никак не соберусь навестить их. Ведь, два ребёнка у меня! Один маленький, другой большой, но столько внимания к себе требует. Да,ещё, муж этот… – Зло добавила она.
Из ванной вышел Костя. Михаил с трудом узнал его – так он повзрослел и возмужал. Во взгляде появилось, что-то, нахально-уверенное. Он чувствовал себя, почему-то, наравных с Михаилом, не смотря на то, что был на пять лет младше. Неторопливо подошел к Михаилу и, развязно подав руку, сказал:
— Ну что, Мишка, как поживаешь?
И, не дожидаясь ответа, пошел в другую комнату, поигрывая мускулами на руках и на груди. Катерина весёлым взглядом проводила его и игриво сказала:
— Вот чертёнок!
Влетел Петро, всё так-же бессвязно возмущаясь и бегая по комнате. Катерина прикрикнула на него, сверкая глазами, полными ненависти:
— Ну, ладно, успокойся! Будет тебе. Хватит, уже…
Из спальни выскочил Костя, встал перед отцом подбоченившись и продолжая поигрывать мускулами, сквозь зубы процедил:
— А ну сядь на место! А то и ещё могу добавить…
Петро убежал в спальню и больше не вышел. Катерина налила Михаилу компота из разных сухофруктов и нехотя, с явной надеждой, что он откажется, поинтересовалась не хочет-ли он есть. Брат сидел абсолютно растерянный от неожиданной обстановки в доме сестры. Он водил взглядом то на одного, то на другого, испытывая только одно желание – встать и уйти. От угощения Михаил, конечно-же, отказался и, поиграв ещё немного с малышом, сославшись на уйму дел, поднялся. Денис зацепился ему за рубашку и захныкал. Михаил чмокнул ребёнка в щечку и, не попрощавшисьни с кем, быстро пошел на перекрёсток, ещё долгослыша плачь племянника.

Глава 15.

Как уже известно, начало каждого столетия, а тем паче – тысячелетия, несёт в себе эмоциональный всплеск в обществе. Так-же бурно начиналось и девятнадцатое столетие. Накал страстей, охвативший всю Европу и Россию, породил тогда завоевателя Наполеона. Начало ХХ-го столетия, так-же, ознаменовалось всплеском человеческих эмоций и умов, небывалым развитием всевозможной техники, телефонной связи, телеграфа, кораблестроения, железных дорог. Всё чаще конные трамваи, так называемые «Конки», заменялись трамваями, бегущими по рельсам. Всё больше заявляли о себе автомобили.
Тогдашний министр финансов Н.Х.Бунге, киевлянин из русских немцев, Дмитрием Ивановичем Пихно был приглашен на службу в Министерство финансов и произведен в чин действительного статского советника, т.е. по-существу, штатным генералом, «его превосходительством» а, следовательно , наследственным дворянином. Д.И.Пихно преподавал политическую экономию в Киевском университете им.Св.Владимира и, одновременно, был редактором газеты «Киевлянин». В Петербурге, когда работал в Министерстве финансов вместе с Сергеем Юрьевичем Витте, Д.И.Пихно занимался железнодорожными тарифами. Это, в то время, было крайне необходимо, в связи со стремительно развивающейся промышленностью.
С.Ю.Витте был первоклассным железнодорожным специалистом. Тогда произошла железнодорожная катострофа в Борках, под Петербургом: царский поезд упал с откоса. С.Ю.Витте, незадолго до этого, предупредил об опасности и это стало началом его блестящей карьеры. Он строил железные дороги и, проведя реформу, поправлял российские финансы за счет казённой монополии на водку, одновременно утверждая общества трезвости. Водка, тогда, продавалась, только, в государственных магазинах, так называемых, «Монопольках». После этой реформы кабаки и корчмы закрылись, т.к. лишились спиртного.
При Витте начала строиться Сибирская железная дорога. Он создал в России золотой запас в полтора миллиарда рублей и привлёк иностранные капиталы в сумме до трёх миллиардов рублей. Корову, тогда, можно было купить за три рубля. Он предлагал надельную общинную землю крестьян отдать им в личную собственность.
Промышленники и купцы, всё чаще, устремлялись на Запад – в Германию и Францию за собственными станками и машинами для своих фабрик и заводов. Зарождались новые технологии производства, а вместе с этим и новые условия труда, новые производственные отношения. Если на заводе или фабрике с новым оборудованием условия труда станолвились полегче, а оплата повыше, всвязи с возросшими доходами фабриканта, то на старом предприятии, со старым оборудованием, оплата труда, конечно-же, была ниже, больше использовался ручной труд, который всегда был дешевле. В связи с этим, появилось больше недовольных работников, которые видели эту разницу, а что-то изменить было не в их власти. Но это только одна часть, хотя и главная и наибольшая, возросших человеческих эмоций.
Эмоциональный подъём и брожение в умах ощущалось во всех слоях развивающегося общества. Интеллигенция в мундирах школьных учителей, кадеты, студенты в синих фуражках, молодые институтки, клерки – все двигались по улицам быстрее и, как правило, с загадочно-серьёзным и озабоченным выражением на лицах. Появились всевозможные общества, клубы, партии – тайные и явные, легальные и нелегальные. Чем нелегальнее, тем интереснее и значительнее.
В адвокатских, артистических, писательских кругах была, в то время, сильно развита и модна партийность. Если образованный человек не принадлежал ни к одной из оппозиционно-революционных партий, он не мог быть принят нигде и перед ним закрывались все двери.
Бушевал Петроград, кипела Москва, бурлил Киев. Приехавшие по тем или иным делам в столицу жители периферии, явно ощущали это кипение жизни и, так и ходили с открытыми ртами, видимо, чтоб побольше хапнуть столичной жизни и, как можно больше, привезти этой «инфекции» домой.
Складывалось впечатление что люди, дождавшись конца света, предвещаемого предсказателями, накопили огромный заряд энергии но, так и не дождавшись, выплёскивают теперь эту энергию наружу, кто как может и кто как хочет.
Появились, так-же, всевозможные клубы, общества и кружки по интересам. Объединялись, только мужчины, или только женщины, или те и другие вместе. Кто-то был категорически за брак, как ячейку общества. Кто-то – наоборот, за свободную любовь. Всё выше поднимали голову представительницы прекрасного пола, во весь голос и всем своим видом стремясь к равноправию.Среди женщин стала расхожей фраза: «Мужчина движет историей, а женщина цивилизацией». Всё больше появлялось сторонниц свободной любви, даже, среди замужних женщин. Мужьям внушалось, что узы брака – это путы, которые надо рубить. В доме мог открыто появиться третий.
— А вот за ревность, ты можешь быть наказан!
Конечно-же, враждённая психология собственника большинству мужчин не позволяла согласиться с таким положением. Рушились семьи. Но были и согласные. Женщина, если захочет убедить мужчину, сможет доказать ему что угодно, если она знает, что любима.

Евгения была передовой представительницей своего времени. Энергия захлёстывала её. Она, уже, была замужем за блистательным офицером из старинного знатного рода, Андреем Облонским. Родители Евгении и Андрея были очень дружны. Но этот брак распался и, скорее всего, из-за неё, когда родители покинули этот мир. Она ушла от мужа и, вот уже, несколько лет жила здесь, в этой комнате. Судя по выражению её прекрасных глаз, она была очень довольна своей жизнью. Будучи корреспондентом газеты «Киевлянин», разъезжала по городам и с жадностью впитывала всё, что считала новым и передовым.
В то время в Киеве самой популярной была газета «Киевлянин», созданная в1864 году профессором истории Киевского Университета им.Св.Владимира В.Я.Шульгиным. Интересно и, как ни странно, передовая статья первого номера этой газеты заканчивалась словами:
— «Это край русский, русский, русский…»
А жители Киева, тогда в основном, были поляки и евреи, кругом-же, на окраинах, в мазаных хатах, крытых соломой, с глиняными полами, застланными рядном, жили миллионы малороссов, а ныне – украинцев (от слова окраина), выращивая хлеб на прекрасной чернозёмной земле.
Теперь, в начале ХХ столетия, эта газета имела репутацию правого честного печатного органа. Руководил издательством и был редактором Дмитрий Иванович Пихно, одновременно преподававший политическую экономию в Киевском Университете.

Для Евгении работа в газете была всей её жизнью. Только это было самым важным и необходимым. Она работала, даже, не из-за заработка. Муж позаботился о ней, любя и надеясь, что она одумается и вернётся, обеспечив её материально. Работала всилу своего убеждения и внутренней потребности. Восхищаясь возросшей женской активностью, она видела себя среди них. Будучи красавицей, блистательно образованной, она была вхожа в высший свет и уважаема там за остроту ума, за неординарность, непредсказуемость и принадлежность к знатному роду. Многие дамы светского общества старались подражать ей во всём, а большинство мужчин, просто, опасались её и держались в стороне, после приветственного поцелуя руки. Она могла позволить себе самой выбирать поклонника, не прикладывая для этого особых усилий. Многие из знатных господ-мужчин считали за честь заполучить её внимание. Она слыла прекрасной собеседницей, могла поддержать любой разговор, умела красиво флертовать, но прямолинейность, всё-же, преобладала в её характере.

Как обычно, Михаил пришел домой поздно. Этот вечер он провёл с Ольгой. После работы они случайно встретились в читальне. Ольга готовилась поступать учиться на учительницу. Михаилу понравились её планы и он говорил:
— Конечно-же, очень хорошо, что ты решилась на это! Я рад и уважаю тебя ещё больше. Ты красавица, умница, да будешь ещё и образованной – цены тебе не будет. Тогда ты на меня и не посмотришь, от кавалеров отбоя не будет…
Шутил он. Она легонько щипала его за руку, улыбаясь в ответ. Но, не это она хотела от него слышать:
— «Как он не понимает, что за ним я тянусь изо всех сил, что хочу быть равной с ним. Никто мне не нужен, дорогой, только ты один…»
После читальни он провожал её домой. Она держала его под руку и была полностью счастлива:
— «Вот так бы всю жизнь я держала его! Крепко – крепко. Мухе бы сесть на него не дала…Да, так оно и будет! Я уверена – мы всегда будем вместе . Где он найдёт лучше?»
Михаилу было приятно идти с ней рядом. Встречные с восторгом поглядывали на них. А одна старушка, шедшая навстречу, остановилась, оглянулась и потом ещё долго смотрела им вслед вспоминая, видимо, свою молодость.
— «Какая она красивая, моя Олечка! – Думал он. – Наверное, ей пора уже замуж? Она младше меня, всего, на один год. Какая хорошая из неё будет жена, хозяйка, мать…Но, почему я думаю о ней, как о посторонней? Ведь, вот она, идёт со мной рядом и я вижу, отчетливо вижу, как я ей небезразличен. Она очень нравится мне. Но, почему больше не замирает сердце при виде её? Что изменилось во мне и почему? Я, ведь, по-прежнему люблю её…Кого-же ещё, если не её? Ведь, у меня нет больше ни одной девушки на примете, которая могла бы сравниться с ней? Просто, видимо, моя любовь тоже повзрослела, как и я и перестала быть пылкой…»
И он, как бы в доказательство своим мыслям, остановил её и крепко поцеловал. Ольга обняла его за шею и задержалась в его объятиях, нежно глядя ему в глаза, ища ответа в них на многочисленные свои вопросы. Он проводил её до дверей, ещё раз крепко поцеловал и, пожелав спокойной ночи, зашагал домой.
Варвара не гасила огня, поджидая сына в этот вечер. Яков Иванович лежал с газетой. Михаил пришел, разделся и мать тихонько позвала его:
— Сынку, молодая соседка, что из угловой комнаты, двараза стучала к нам и спрашивала тебя, просила зайти, когда ты придёшь. А что, сынку, откуда она тебя знает?
— Я, мама, однажды грел чайник на кухне, она там была, вот мы и познакомились.
Он сходил умылся, причесался, переоделся и пошел к Евгении.
— А, это Вы, Михаил? Проходите, рада Вас видеть. А я тут всё работаю…
Непринуждённо говорила она, собирая бумаги со стола и указывая рукой на стул.
— Садитесь. Сейчас мы с Вами, по традиции, будем пить чай. Вы не против?
— О, нет не против, конечно. Спасибо. Какая Вы сегодня красивая!
Не удержался от комплимента он. Евгения отдохнула за то время, что они не виделись, привела в порядок свои дела и, теперь, смотрелась посвежевшей, успокоенной, мягкой и ещё более обворожительной. На ней было неброское палевое платье. Для неё это, наверное, было повседневное платье, но Михаилу оно показалось нарядным, очень выгодно подчеркивающим её красивую фигуру. Спереди был глубокий вырез, отделанный тонким белым кружевом, из-под которого выглядывало начало небольшого бюста.
— Как Вы хорошо выглядите! Сегодня — особенно.
Сказал он, напрочь забыв о своём смущении.
— Благодарю. –Коротко ответила она, хлопоча над сервировкой стола к чаю. – Как Ваша курсовая работа? Вы закончили её?
— Да, всё в порядке. Уже отнёс в Университет. Ну, Бог с ней, с моей учебой! Расскажите, пожалуйста, лучше – как Вы? Как Ваш материал? Вы, уже, разобрали его? Помощь не нужна? – Улыбнулся Михаил.
Ему не терпелось узнать, что происходит в далёком Петрограде, где он ещё не бывал, но был уверен, что придёт и его время, когда он будет ездить и видеть всё, что пожелает. Он страстно мечтал об этом и, уже, завидовал Евгении, что она так свободна и может ехать в любом направлении, видеть другие города, другую культуру, которая так интересно описана классиками в романах.
— О, спасибо! Материал получился большой и интересный. Редактор остался доволен. Кое-что попадает, уже, в следующий номер «Киевлянина».
Они пили чай и Евгения рассказывала о событиях в Петрограде, о слабости власти правящего монарха Николая Второго, инертно, на взгляд Евгении, восседающего на своём троне. Что передовые умы всей России объединяются, что сейчас, даже, трудно предсказать, во что всё это может перерасти. Там начались студенческие беспорядки, напомнили царю и о количестве жертв во время его коронации, и о расстреле шествия с хоругвиями, доведённых до отчаяния людей. Ученики всех высших учебных заведений устроили в городе демонстрацию. Царская охрана выставила против студентов конных казаков и разогнала демонстрантов. Из Европы, всё чаще, доносятся слухи о скором крахе российского самодержавия, о его вялой политической системе власти. Назревают события и на Дальнем востоке России. Япония недвусмысленно намекает на военные действия.
Открыто действует, оказывается уже, Петербургский Совет рабочих депутатов во главе с беспартийным Г.С.Хрусталёвым-Носарь, исполняющим роль председателя. Недавно они организовали грандиозную политическую забастовку, в результате которой не работали заводы, почта, магазины, газеты, железная дорога. Даже Царское Село, резиденция Николая Второго, было отрезано от Петербурга. Бастующие рабочие требуют Манифеста. Военные, тоже, за Манифест и, даже такие лица, как Великий князь Николай Николаевич – брат царя, и С.Ю.Виттэ…
Появилось множество всевозможных партий: партия правых, консерваторов, националистов, белых эссеров, большевиков, центристов, крайне-левых, крайне правых и бог знает каких ещё! У каждой из этих партий свой Устав и программа, претензии и требования к самодержавию.
Среди лидеров этих партий особой популярностью пользуется, некто под псевдонимом «Ленин», руководящий партией РСДРП. Все эти партии стремятся нелегально выпускать, каждый свои, печатные органы, чаще всего, газету. Партия РСДРП за границей выпускает свою газету «Искра» и нелегально переправляет её в Россию.
— Благодарю Вас за прекрасный вечер! За то, что Вы пригласили меня сегодня. Разговаривать с Вами – одно удовольствие, а слушать Вас я готов до бесконечности. Вы большая умница и на многое мне открыли глаза. Прошу Вас, если можно будет, пригласите меня ещё…
— Михаил, — вдруг неожиданно прервала она его. – Писать никому не запрещено. Попробуйте себя, напишите статью или заметку в нашу газету. О чем угодно, что придёт Вам в голову. Мы обсудим её вместе и, если это нам понравится, я сделаю всё, чтоб её напечатали. Я вижу в Вас интерес к журналистскому делу. Кто знает на что способен человек? Может быть, это и есть призвание всей Вашей жизни? Да, благослови нас Господь! Можете не отвечать мне сейчас, я вижу как изумлено Ваше лицо. Подумайте, посоветуйтесь сами с собою.
Михаил от неожиданности зарделся. Время было позднее, но уходить из этого дома не хотелось совершенно. Все темы, поднятые в разговоре, были так интересны и близки к его желанию, что сердце билось учащенно. Он поднялся, ещё раз поблагодарил Евгению за всё, особенно, за заботу и участие в его судьбе, поцеловал руку, протянутую для рукопожатия и с нескрываемым восхищением посмотрел в её глаза. Она подала ему ключ от комнаты и сказала:
— Я, опять, могу неожиданно уехать. Пожалуйста, заходите и пользуйтесь моей кельей. Что толку в том, что она стоит пустая?..Покойной ночи, Михаил.

Он не спал всю ночь. Восхищение этой женщиной захватило его всего. Уже виделись удивительные перспективы в жизни. Он, ещё, не думал о чем будет писать, но уже твёрдо знал, что будет.
— «Как прекрасна жизнь! Сколько неведомого таит она в себе». — Будучи мечтателем, он зашел так далеко, что закружилась голова.
— «Да, это именно то, чему я могу посвятить себя. Писать. Непременно писать!»
Неожиданно, мысли его переключились на Ольгу.
— «Как бы хотелось, чтоб она лежала сейчас здесь, рядом со мной. На моём плече была бы её прекрасная головка. А что бы последовало за этитм…»
Он гнал эти мысли. Сладкая истома, уже, стягивала всё его тело.
— «Но постой, чтоб всё это было с Ольгой, он должен жениться на ней!» Эта мысль, вмиг, охладила его.
— «Нет, я не могу…Мои бедные старые родители…Я не могу их оставить. Ведь, даже, в рекруты меня не берут по семейному положению, т.к. я один кормилец в семье. И, чтоб здесь она жила – тоже невозможно. Что это будет за жизнь? Нет, жениться я не имею никакого права. Бедные мои! Как они постарели и как мне их жаль. Да и вообще: жениться на этой прекрасной девушке, чтоб наплодить детей и потом заниматься только ими? Нет…Пока я не готов. Ещё так много хочется увидеть, испытать, прочесть. А семья – это путы, которыми опутывают ноги лошади, чтоб не ускакала. Может быть позже, если Оленька меня дождётся…»

Была в этом коридоре ещё одна дверь, за которой жила Дарья с двумя сыновьями: Виктором –двадцати лет и Кириллом – двенадцати. Было ей, уже, за сорок. Её лицо было миловидное, с курносым носом, голубыми, большими, но совершенно неосмысленными, какими-то, глазами. Если кто-то общался с нею, то она с удовольствием разговаривала но, как правило, невпопад или не к месту сравнивала: «А мой Виктор тоже», или «И мой Кирилл так-же». И, чтоб, не дай бог, у неё что-то не оказалось хуже, чем у других. Хотя, на самом деле, всё в её семье обстояло очень плохо. Больше всего она любила встать на кухне у своего стола, опершись о него задом, скрестить руки на груди и поймать кого-либо из соседей в слушатели. Уж очень она любила рассказывать всякие небылицы с сенсациями, чтоб только удивить, увлекаясь так, что и сама, потом, не знала – где правда, а где её вымысел.
— Городового снимают! На взятках попался. Я так и знала, что этим кончится. Экономка его была на базаре, рассказывала…
Вещала она, в очередной раз, придя с рынка и не раздеваясь, встав на свой пост на кухне.
— Хлеб подорожал в два раза! Надо,хоть, мукой запастись. Говорят, соль и сахар тоже будут дорожать…
Вера, соседка слева, жена Тараса, за долгие годы, уже, неоднократно убеждалась в необоснованности Дарьиных рассказов и, поэтому, ненавидела её бурной ненавистью. Как только Дарья открывала рот для очередной небылицы, Вера пускала в ход всё своё дурное настроение и они начинали ругаться до самозабвения, могли лететь кастрюли и миски, веники и грязные тряпки, доходило и до обливания водой. Тарас, их мокрых и грязных, заляпанных кашей или борщем, неоднократно растаскивал. Дарья была обижена, что Вера ей не верит, а так бы хотелось славы первовещателя.
Потом, они долго не разговаривали, ровно столько, сколько хотела молчать Вера. Но время, как известно, делает своё дело и диалог между ними возобновлялся, пока Вере опять не надоедали Дарьины небылицы.
Дарья, уже, дважды побывала замужем, а теперь, снова, жила без мужа. Первый раз она вышла замуж за красивого парня Виктора. Родился у них мальчик, которого тоже назвали Виктором. Надо сказать, вообще Дарья была настоящей женой. Она полностью принимала сторону мужа. Всё в доме делалось для него и в полном соответствии с его желаниями. Она, даже, мыслила как он и говорила его словами. Сын Виктор всем своим обликом и поведением был в неё, но она к каждому его слову или поступку добавляла:
— Вылитый папа!
То-ли неинтересно мужу стало с ней, то-ли, женившись по молодости на красивой девушке он не разглядел её внутренней сути и теперь разочаровался, трудно сказать. Но, она рассказывала, что стал он её бить и не всегда приходить домой на ночь. А вскоре, собрал свои пожитки и ушел совсем. Трудно жить с женщиной, которая не имеет своего мнения и постоянно смотрит тебе в рот. Придёт время, когда ему обязательно захочется сказать:
— Закрой рот, дура, я уже всё сказал!
Всё должно быть в меру. Теперь она постоянно была недовольна своим сыном и фраза «вылитый папа» приобрела уже другое значение – плохое.
Дарья работала на ткацкой фабрике с девичества. Там-же, кладовщиком, работал некий Семён. Был он неопрятен, неделями не чесан и не мыт. Лицо было в угрях и ямах, а нос – всегда мокрым и таким большим, что казалось все остальные черты являлиь приложением к нему. Носил он, всегда, один и тот-же сюртук, давно залоснившийся и потерявший цвет. Как-то раз, работницы пошутили:
— Гляди, Дарья, чем не жених тебе? И по годам, и по росту, и кудри черные вьются. Ну и что, что лысый?
Сказано- сделано. Дарья часами, теперь, выстаивала на складе, пока не увела его к себе домой.
Она мыла, чистила, стригла Семёна, одевала, обувала. На Витьку кричала и топала ногами так, что сын не знал куда деваться. Семёна семилетний сын должен был называть, непременно, папой. Наконец, забеременела. Самым интересным для неё в этой жизни был процесс рождения детей. Она рассказывала на кухне про свой живот всё, что можно и нельзя. Что было до того и как, не спрашивая интересно-ли это окружающим. Теперь она, уже, вместо «О, боже!» как можно чаще говорила:
— Ой, ромалэ!
Если хотела выделить чей-то большой ум, то непременно говорила:
— Умный, как цыган!»
Наконец, она стала утверждать, что вроду у неё, хоть и белобрысые все, но тоже, есть цыгане и что, все мы произощли от цыган. Ну, этого Вера уже, вынести не могла и на кухне вспыхнул такой скандал, что на противоположной стороне улицы собралась толпа народу, в недоумении взирающая на закопченое кухонное окно, откуда только что выпал грязный, весь в копоти, чайник. Семён на кухне в это времятак и не появился, видимо, очень крепко спал среди бела дня и не услышал этого происшествия. На следующий день он вышел на кухню за солью и, вежливее обычного, поздоровался с Верой.
У Дарьи родился ещё один мальчик, но вчесть отца она, что-то, называть Семёном не стала. И долго, потом, бегал по кухне и по коридору жгуче-черненький, кудрявенький, кареглазый, носатенький и лопоухий, симпатичный Кирюша. Дарья, сияя, выговаривала сыночку:
— Вот сорванец! Ну,вылитый папа!
Если первая часть фразы, немного, вызывала сомнение, т.к. Семён двигался, обычно, медленно, шаркая ногами, то вторая – нисколько. Она полностью отражала действительность. В очередное перемирие с Верой, Дарья взахлёб рассказывала об удивительных способностях ума своего младшенького, непременно восхищенно добавляя:
— Весь в отца!
Но пришло время и Семён, как-то незаметно, удалился из этой квартиры. Наверное, не выдержал каждодневного умывания и переодевания. Дарья поникла и постоянно ругала, теперь уже, двоих своих сыновей, приписывая им всё самое плохое от их отцов, упрекая каждого в отдельности:
— Весь в отца, паршивец!
Несколько лет, потом, Дарья была одна. До поздна работала, уставала, приходила без настроения и не приносила, уже, никаких выдающихся, только ей известных, новостей. Парни жили дружно, молча помогая друг другу расти. Старший, Виктор, выучился на портного, зарабатывал, обшивал брата и мать. Кирилл учился в школе, но без особых успехов. Когда мать убнаруживала плохую отметку, то кричала на всю квартиру:
— Такой-же тупица, как и его отец!
Последнее время, всё чаще, стал бывать у Дарьи седой мужчина невысокого роста и солидного вида.
— Это с работы…
Коротко поясняла она, не вдаваясь почему-то, в подробности. И это было так не похоже на Дарью, что Вера сгорала от любопытства. Обычно, черезчур разговорчивая Дарья, рассказывала, дажето, чего не было на самом деле. А тут, как ни странно, молчала, только быстро готовила и уносила закуски к себе в комнату. Дарья, опять, прихорошилась, повеселела и в лице её появилась, какая-то, тайна.
Однажды, вечером, с работы Дарья пришла вместе с этим мужчиной. Они, оживлённобеседуя друг с другом, прошли на кухню и он представился находящимся там Вере и Тарасу:
— Прокопий Иванович…
Те по очереди назвали себя. Так-же, весело, Дарья увела своего спутника в свою комнату. Затем, быстро готовились и на подносе уносились закуски. Дарья, пребывая в приподнятом настроении, одела платье в голубые цветочки, с глубоким вырезом на груди и казалась с многим моложе своих лет. Сыновья, то-ли случайно, то-ли по приказу, где-то отсутствовали.
Когда разрумянившаяся, улыбающаяся, с помятой прической на голове, Дарья вынесла грязную посуду на кухню, во входную дверь раздался сильный стук, переходящий в грохот. Все присутствующие замерли на месте, не решаясь открыть. А в дверь, уже, стучали кулаками, пинали ногами и кричали:
— Откройте! Немедленно откройте!
Было слышно два женских голоса. Вышедший из комнаты и направившийся, на кухню, гость с бокалами в руках, замер на месте, посреди коридора и побледнел. Дарья направилась, было, к двери но он жестами остановил её и открывать не велел. Грохот продолжался. Из-за двери, уже, кричали:
— Гулящая, открывай!
Из-за своей двери появилась Вера, потом Тарас. Но, Прокопий Иванович просил не открывать и Тарас, махнув рукой, удалился. В это время, между пинками в дверь, стало слышно:
— Гулящая сука, открывай! Все вы там суки…
— Это как это? Я – гулящая сука? Никто в жизни меня так не называл! Я вам сейчас покажу – гулящая!
Вера ринулась к двери и открыла. За дверью долго не разбирались и сразу схватили Веру за волосы, пытаясь вытащить её вон. Со звоном разбились об пол бокалы, переданные Прокопием Ивановичем Дарье. Дарья подбежала к двери и изо всех сил тащила вовнутрь ни в чем неповинную Веру. Вера кричала и билась в проёме двери, рискуя остаться без волос. Появился Тарас и, вызволив жену, увёл домой. В этот момент, на Дарью налетели две женщины – пожилая и совсем молдодая. Одна вцепилась в её волосы а другая, одним махом, разорвала платье Дарьи от выреза на груди до самого низа, под которым ничего больше не оказалось. Дарье удалось вырваться и она убежала к себе. Женщины, ещё некоторое время били и царапали лицо Прокопия Ивановича, а потом утащили его с собой, находу сорвав с вешалки в коридоре его верхнюю одежду.
На другой день, обиженная до глубины души, Дарья возмущалась:
— Идиотки обе! Что старая, то и малая. Это были его жена и дочь. Я таких дур в своей жизни, ещё, не видела. Довели его до того, что весь постарел. Как только лучше стал выглядеть у меня, так они вот что устроили…
Вера безучастно стояла спиной к Дарье, с повязкой на голове. Ей выдрали клок волос на темени и, теперь, она вполне обоснованно может завязывать голову.
— Дак он женатый?.. И зачем тебе такой – женатый да старый?
Вяло, страдальчески, спрашивала Вера.
— Он не такой и старый ещё! Ему и шестидесяти нету. А она совсем не заботится о нём, всё я ему обеды из дому ношу. Не пойдёт-же он на обед в харчевню. Он, ведь из начальства. Мастером у нас работает.
Спустя некоторое время, Прокопий Иванович перебрался на жительство к Дарье.

ГЛАВА 16.

Михаил считал неудобным посещение Евгении каждый вечер и несколько дней кряду истязал себя, заставляя оставаться дома. Он, уже, продумал примерное содержание будущей статьи, которую напишет в газету. Это будет, решил он, небольшое размышление на тему досуга молодёжи, где будет о том, как вечерами они играют в самодеятельном театре. Решив посоветоваться с Евгенией, он тихонько постучал в дверь. Внутри было тихо и он подумал, что надо прийти попозже.
— Видимо, она не вернулась ещё из редакции…
Подумал он. Но позже, тоже, никто не отозвался. Тогда Михаил открыл дверь ключом. В комнате был идеальный порядок. Даже, в книжном шкафу издания были систематизированы. На столе лежала записка:
— «Михаил, я ненадолго уехала в Москву. Прошу Вас, будьте как дома и немножко ждите меня. Будет приятно, что меня ждут дома. Е.»
Он сел на диван, потом, прилёг и почувствовал радостное волнение.
— Как хорошо! Спасибо тебе, добрая соседка. Теперь я смогу и заниматься и читать что хочу…
Михаил взял Альфонса Додэ и углубился в чтение одного из самых страстных его произведений –«Сафо».
Прошло несколько дней. Михаил сразу, по окончании работы, теперь, спешил домой. Он наслаждался домашним уютом этой комнаты, где каждый предмет напоминал о прекрасной хозяйке. Сожаление вызывало только то, что он не может себе позволить читать запоем художественную литературу. На совести была очередная курсовая работа, с которой он уже управился за эти несколько дней и сегодня сможет, наконец, дочитать «Сафо». Он любил читать про женщин, особенно, светские романы. В такие часы он забывал о реальности и видел себя главным героем произведения, которого любит прекрасная героиня.
— Завтра – выходной и я могу читать всю ночь. Вот счастье мне выпало!
Старинные часы из красного дерева, стоящие в углу, пробили три, когда он, дочитав до конца роман, перечитывал, уже в который раз, прощальную записку Сафо своему любимому. Слёзы лились градом, заливая уши и подушку.
— Как сказано! Как написано! Это, по истине, классика. Обажаю литературу. Обязательно попробую писать. Просто, сейчас нет времени, да и негде…Надо бы как следует наладить свой быт. Но как? Мои бедные родители…Я их не оставлю никогда.
Он загасил свет и, мгновенно, сразу и крепкло, заснул.

Проснулся он от какого-то прикосновения, но никак не мог прийти в себя после, столь глубокого сна. Хотел резко подняться, но мышцы, ещё скованные сном, не слушались. В неярком свете он увидел лицо Евгении, совсем рядом со своим. Бормоча извинения, он собрался встать, но она мягко удержала его.
— Михаил, я извиняюсь, но так получилось, что я приехала ночью. Сейчас, только, пол-пятого. Ничего страшного не произойдёт, если мы доспим эту ночь на одном диване. Другого, как видите, нет. Я сейчас умоюсь с дороги и приду к Вам…Пустите?
И нажав указательным пальцем на нос Михаила под обольстительную свою улыбку с полотенцем на плече, она вышла из комнаты. Он-же остался лежать неподвижно. Его глаза, размером сейчас с чайную чашку, были устремлены в потолок и казалось, вот-вот вылезут на лоб.
— «Как?..Такая женщина и вот так просто?..»
Но додумать до конца он не успел. Евгения вернулась, загасила свет и юркнула к нему под одеяло. Лёжа рядом, как ни в чем не бывало, она рассказывала о своей командировке. С кем из намеченных людей ей удалось поговорить, а с кем нет. Что Москва прекрасна в это время года, когда нет ещё слякоти, но уже не жарко. Златоглавая гудит и не только колоколами…
— Всё прекрасно, Миша!
Впервые она назвала его так просто и в её устах это прозвучало удивительно нежно.
— А жизнь восхитительна, правда?..
Повернувшись и обняв его за шею проговорила она. И тут, вдруг, на него нахлынул весь поток чувств, которые он испытал, читая «Сафо». Он обвил её тело своими большими, нежными, целомудренными и очень горячими руками, как осьминог, совсем не опасаясь раздавитьеё и размазать по своей груди.
— Вы – Сафо!..
С трудом проговорил он, задыхаясь от желания.
— Я счастлива быть Сафо…Пожалуйста, говори мне «ты»… — Медленно извиваясь в его рках, едва выговаривая, промолвила она понимая, что находится на грани потери чувств от прикосновений его чарующих рук…
Никакой тайфун, всё-же, не может сравниться с мощью человеческих чувств.

Они проснулись, уже, далеко за полдень. Евгения повернулась к нему, обняла, прильнув своими горячими нежными губами и сказала:
— Ты – бесподобный!
Накинув халат, она вышла. Михаил лежал и был не в силах заставить себя встать. Евгения вернулась с горячим чайником в одной руке и с полотенцем – в другой.
— Вставай, Миша! Будем пить чай с московскими гостинцами и разговаривать.
Постепенно поток разговора увлёк их настолько, что они опомнились, уже, под вечер. Понимая друг друга с полуслова, они взахлёб торопились высказаться. У Михаила такой собеседницы не было никогда. А Евгения страстно любила говорить и умела слушать. Была затронута и политика, и образованность общества, и искусство и, конечно-же, литература. Михаил чувствовал, что уже давно пора идти. Наконец, он поднялся, поцеловал её руку и просто сказав:
— Простите за всё!
И вышел из комнаты. Иначе, он не смог бы уйти от неё ещё долго.

Варвара и Яков Иванович дремали в сутёмках, посапывая в два носа. Михаил оделся и пошел в сквер на свою любимую скамейку, на своё любимое место для раздумий и подведения итогов. Но думать ни о чем сегодня не хотелось. Так хорошо было на душе, что он сказал себе:
— Будь что будет! Мне не в чем винить себя. Эта женщина подарила мне лучшие минуты всей моей жизни. Она — прелесть…

Глава 17

Лизавета, дочь Ванды Викторовны и Павла Яковлевича, вдруг, резко осела дома. От них, теперь, постоянно доносились её нервные возгласы. Она то и дело выбегала в туалет или с кружкой за водой на кухню. Ей шел восемнадцатый год. Смазливость и румянность, вдруг, как-то поблекли. Глаза казались больше обычного и в них таился какой-то испуг или, даже, растерянность. Ванда Викторовна стала реже появляться на кухне и идя по коридору, говорила с одышкой, пропуская буквы и целые слова:
— Сейчас, Пав…ка, одн… мин…чку…Уж…скор…П…чка…
Вера и Дарья терялись в догадках, думали и так и этак, но правды узнать, пока, не удавалось. Расспрашивать Ванду Викторовну они не решались, а та молчала и делала вид, что ничего не произошло.
Наконец, пришло время и стало ясно, что Лизавета беременная. Она училась на медицинских курсах и страстно влюбилась в сокурсника, красавца Эдика, почему-то, оказавшегося тоже на этих курсах. Он был старше Лизаветы на пять лет, происходил из богатой генеральской семьи, был избалован и надменен. Лизавета, видимо, стала не первой его жертвой. Ни о какой женитьбе, конечно-же, у него не было и мыслей.Эдик быстро оставил её, встречая потом каждый день на занятиях холодным, глядящим сквозь неё, взглядом. Лизавета, казалось, о случившемся не жалела. Слёз, горя и разочарований у неё никто не видел. Переводя свою ситуацию в шутку она, даже, подтрунивала над своей округлившейся фигурой на кухне перед Верой и Дарьей:
— Ну, как я вам в анфас?.. А теперь в профиль?..
Крутилась она перед соседками, тем самым, снимая с себя все их пересуды. Больше всего, конечно-же, переживали её родители. «Виданное-ли дело? Позор-то какой!» Терзались они, молча с болью заглядывая в глаза друг другу. И Павел Яковлевич не выдержал. С ним случился удар. Ванда Викторовна то и дело выходила на кухню тяжело шаркая ногами, чтоб намочить полотенце или взять воды, тихонько с одышкой, почти, шепотом приговаривая:
— Сейч…Пав…, одн… секун, Пав…
Через несколько дней Павла Яковлевича не стало. Дверь в их комнату была настеж открыта. Приходили какие-то люди, что-то говорили, что-то делали. Ванда Викторовна всё время сидела на стуле возле гроба и смотрела, не моргая в никуда,своими большими серыми глазамии, из которых сплошным потоком лились обильные слёзы. Она не вытирала их. Сейчас ей было всё безразлично. Что для неё, теперь, жизнь если его уже нет? Всё их долгое супружество листалось у неё перед глазами, как книга. Она жалела, теперь, только об одном: о том, что он ушел первым, а не она.
— Лучше-б я умерла…Да, но как бы он без меня? Как жаль, что нельзя умереть одновременно…
Лизавета бегала зарёванная, с красным, раздавшимся от беременности – носом, и хлопотала о похоронах.
Вскоре, после похорон, она родила мальчика и назвала Славиком. Теперь она носилась по коридору с быстротой молнии с тазом или с соской. Ванда Викторовна, как-то, незаметно для окружающих, пережила своё горе и, теперь, подключилась к воспитанию внука. Из-за двери их доносилось её негромкое баюкание:
— А-а-а-а-а-а-а…
Через несколько месяцев пришла к ним солидная, ещё не страя, шикарно одетая, супружеская пара. На даме была шуба из черно-бурой лисы, а господин был одет в соболью шубу и такую-же шапку. Это были бабушка и дедушка по линии отца Славика. Эдик узнал, почему Лизавета оставила учебу, рассказал всё своим родителям и те, после долгих колебаний, решили не предавать забвению появление внука, а участвовать в его судьбе.Увидев крепенького и румяного малыша, они не пожалели о своём щаге, сделанном после мучительных колебаний. Славик был вылитый отец. Лизавета с ребёнком, теперь, были обеспечены всем необходимым и, даже, более того. Уходя, генеральская чета просила Лизавету с ребёнком и Ванду Викторвну бывать у них.
Теперь, Ванда Викторовна, выходя на кухню сварить кашку или подогреть молоко говорила, уже, энергичнее:
-Сейчас, Славочка! Одну минуточку, Славочка!
Но Славик неистово кричал на весь дом. Бабушкины слова на него не действовали, а лишь заставляли её спешить по коридору.
— Уже скор…, Славочка! Ещё сек…ку…
И Лизавета стала бывать у родителей Эдика. А через некоторое время, отец ребёнка, растроганный детскими чарами, предложил совместную жизнь Лизавете в генеральском доме и она согласилась.
Но продлилось это не долго, не более полу-года. Слишком разными были эти молодые люди, да и Эдик был черезчур независим. Узами брака они так и не скрепили свой союз. Эдик, всё чаще, стал отсутствовать дома. У него был свой круг общения, в который Лизавету, всилу простоты её характера и происхождения, он ввести не смог. К великому огорчению генерала и генеральши, сильно привязавшихся к ребёнку, Лизавета перебралась к матери. Ванда Викторовна, или с годами, или после потери своего Павочки, напрочь лишилась всех эмоций. Ей было так хорошо и этак ладно. Она без огорчений наблюдала за Лизаветиными событиями и без особой радости няньчила внука. Дочь, опять, стала куда-то убегать и откуда-то прибегать. Она расцвела после родов, совершенно не переживала о случившемся, занялась своей обычной, весёлой как и раньше – жизнью, подтрунивая над собой, чтоб окружающих лищить этой возможности. Появившись дома в очередной раз, она хватала сына, весело смеялась, тискла его и страстно целовала, демонстрируя своим гостям и спрашивая его:
— Ну, как дела, плод любви несчастной?

Глава 18.

Михаил был полностью увлечен идеей писать.
— Да, писать в газету и во что бы то ни сталло! Это моё. Я знаю. Я чувствую это…Какая женщина! Я не перестаю восхищаться ею с первой-же минуты нашего знакомства. Как она открыта! Общаться с нею – истинное наслаждение. За такой короткий промежуток времени я так много почерпнул от неё.На многое она мне, просто, открыла глаза. До знакомства с нею я жил, как в лесу. Варился в собственной скорлупе и не видел ничего вокруг…
Теперь Михаил постоянно читал газету «Киевлянин» и, даже, делился некоторыми впечатлениями с отцом. Но Яков Иванович становился старым и ещё более злобным. Прочитанное в газете он, напрочь, отрицал и критиковал. Всё кругом он называл смутой, а людей – смутьянами.
Михаилу-же нравилось время, в котором довелось жить. Нравились люди, стремящиеся к переменам, к просвещению, к знаниям, к изобретениям. Он комфортно ощущал себя среди них и вместе с ними. А Евгения своей идеей писать, подсказала ему место среди этих людей.
— «Но как глупло, что я решил писать о времяпрепровождении молодёжи! Нет, я должен писать о чем-то большом и значительном. Те театральные действа репертируемые нами, можно сказать, детское увлечение, уже давно мною заброшенное. Это никому, кроме самих артистов, не нужно. Так о чем-же писать? Обо всех этих партиях, которые расплодились как муравьи, каждая выдвигая свои лозунги и требования? Но, ведь, во всём этом ещё надо разобраться. А времени и так ни на что не хватает. Да и не интересно это. Против царя? Зачем?..Кто его может заменить?»
Терялся в раздумьях он. Михаил был современным человеком, но против монархии он ничего не имел.
— «Да, может быть, Николай Второй и слабоват как личность, может быть, ему не достаёт властности и твёрдости. Но он монарх… А где помощь от его многочисленного окружения? Где эти высокопоставленные советники? Я, конечно-же, против грубого вмещательства в царские дела…»
Открыто он, ещё, нигде не высказывал свои наклонности в вопросах монархии. Может быть, просто потому, что ещё не бывал в таких кругах, где речь заходила об этом.
— «Но как странно…Общаясь с Евгенией на протяжении многих часов, слушая её рассказы о событиях, происходящитх в Петрограде и Москве, обо всех этих партиях, о требованиях, предъявляемых народом к власти, я так и не знаю её отношения ко всему этому. Кто она? На чьей стороне её симпатии? Какая партия ей импонирует? Что это? Её недоверие ко мне или чисто журналистская этика? А, может быть, только констатировать факты и освещать события, не вмешивая в это своё мнение – это и есть журналистский профессионализм?Может быть, комментариев журналиста газете, совсем, и не нужно? Ведь, читатели – люди разного круга, убеждений, слоёв общества и у каждого из них своя точка зрения. Если представится возможность, я обязательно, затрону все эти вопросы в разговоре с ней…О, как многому я должен научиться у этой удивительной женщины!..»

Однажды, на работе к нему пришла Ольга и сказала, что завтра у неё дома соберутся её знакомые и друзья. Будет, просто, вечеринка. Родители на выходные уезжают в Ирпень к родственникам.
— Приди, Миша, я буду ждать…
Тихонько сказала она и ушла. Он не успел ничего ей ответить, или даже, обдумать это приглашение. Но, когда она ушла, он был озадачен и раздосадован. Как раз завтра он собирался пообщаться с Евгенией, видеть которую ему, теперь, стало просто необходимо. Он горел желанием созерцать её каждую минуту но, чтоб не казаться навязчивым и не злоупотреблять её расположением, силой сдерживал себя, до боли сжимая что-то внутри. Решив, было, пойти в цех, где работала Ольга, отказаться от приглашения и извиниться, он тут-же, передумал. Не хотелось обижать эту славную, ни в чем не виноватую перед ним девушку, с которой было испытано столько приятных минут.

Он пришел к Ольге с цветами и сладостями, когда в доме было уже много гостей. Она встретила его, трепетно зардевшись и с влажными глазами. Было видно с каким нетерпением она ждала его и, наконец, дождалась. Оживлённое веселье гостей с появлением Михаила, несколько, стихло и Ольга представила:
— Это мой Миша…
Интерес собравшихся к новому гостю был не скрываем, особенно, представительниц женского пола. Надо сказать и было от чего: Михаил одет был в строгий черный костюм с галстуком-бантом, а его голубые глаза и русые волосы, особенно, выделялись на тёмном фоне одежды. Огромный рост и стройная крепкая фигура будоражили воображение всех присутствующих девушек. Он, уже, давно не терялся в обществе. Скорее, наоборот – быть на виду ему доставляло огромное удовольствие. Проходя в гостинную и потирая ладонями, он артистично, поставленным голосом, произнёс:
— Здравствуйте, господа! Позвольте влиться в вашу прекрасную компанию? Я надеюсь, мне найдётся место за вашим столом?
Каждый из присутствующих начал двигаться, приглашая его сесть рядом. Но Михаил сказал, что он гость и сядет на то место, на которое укажет ему хозяйка. Ольга была счастлива и, даже, не скрывала этого. Она усадила его рядом с собой и налила шампанского. Михаил взял высокий тонкий бокал с шипящим содержимым и встал.
— Господа, если мне будет позволено, я скажу тост…
Примолкшая, было, компания загудела гулом одобрения и Михаил выразительно прочел простые добрые строчки:

Пусть в жизни ждут вас, только, добрые слова.
А сердце никогда от боли не заплачет.
И пусть кружится ваша голоа
От счастья, от любви и от удачи…

Присутствующие вознаградили Михаила бурными возгласами и аплодисментами. И без того приподнятое настроение компании достигло своего эпогея. Михаил, сам того не подозревая, всегда создавал вокруг себя лёгкую и весёлую ауру.
Здесь были и бывшие одноклассники Ольги по Второй киевской гимназии, и теперешние сокурсники — будущие преподаватели. Были поляки, евреи и украинцы. В то время никто не интересовался национальностями. Просто, были хорошие и плохие товарищи, друзья или подруги. Разговоры здесь шли самые разные. Никто не требовал внимания к себе, но каждый желал высказаться. Говорили и о литературе, и о театрах, и о музыке, и о политике. Кто-то был за самодержавие, а кто-то против. Обсуждались и всевозможные течения и партии.Собравшиеся говорили громко и все одновременно, не слушая друг друга. Все хотели только высказаться:
-А я говорю, литература – прежде всего!
-Нет, театраьное действо — ни с чем не сравнимо.
-Ах, что вы говорите? Всё проходяще, а музыка вечна!
-В политику, в политику господа нынче надо идти! Только туда! Вы за царя?.. Как можно быть нынче за царя, когда все кругом против? Не понимаю вас , господа!
-За социал –демократов? За социалистов?
-Нет, я за партию свободы и свободной любви!

Михаил слушал все эти, по молодости наивные, но смелые заявления и, невольно, сравнивал с тем, как глубоко, рассудительно и грамотно говорила обо всём этом Евгения. Но это в его мыслях мелькало, лишь, краткими мгновениями. Сегодня он был в ударе. Много читал. Стихи лились бурным потоком, шутки его были неиссякаемы.
Среди гостей был один парень, скрипач Иосиф. Он всё время молчал и слушал. Лицо его, особенно глаза, были наполнены какой-то глубокой скорбью или грустью. Но, когда его попросили сыграть он, буквально, переродился. Полилась тончайшая мелодия Сенсанса, трогающая сердце, пронизывающая человека насквозь, наполняющая душу глубочайшей божественной негой.
— «Наверное,нет более интимного инструмента, чем скрипка. Когда слушаешь её, испытываешь что-то, сугубо, личное, чем нельзя поделиться ни с кем…И в мыслях,невольно, всплывают самые любимые тебе образы…»
Думал Михаил, растворившись в звуках и видел то появляющееся, то исчезающее лицо Евгении.
В гостинной Ольги стояло старинное пианино. Она пригласила одну девушку из гостей акомпонировать, а сама исполнила « По над Доном сад цветёт», Мусоргского, обнаружив прекрасные вокальные данные, о которых Михаил даже не догадывался. Он подошел к ней и поцеловал руку.
— «Это произведение – настоящий шедевр! Как мало я знаком с музыкой. Вот закончу своё заочное образование и, непременно, буду посещать концерты классической музыки. Этот пробел я должен заполнить. Как много у меня пробелов…»
Было, уже, поздно, когда гости стали потихоньку расходиться, благодаря Ольгу за прекрасный вечер, а друга Ольги благодарили за отличное настроение, которое они уносили с собой.
Михаил, тоже было, собрался уходить, но Ольга мягко удержала его, пошутив:
— И ты не поможешь мне убрать со стола?
Она решила, что он собралсмя уходить, просто, из вежливости и тактичности. Когда ушел последний гость, Ольга обняла Михаила за шею и смело придвинула лицо для поцелуя, будучи уверенной, что и он едва дождался, чтоб они наконец, остались одни. Он поцеловал её и она потянула его на рядом стоящий диван. Они сели, продолжая долгий поцелуй, поддерживаемый Ольгой. Она любила всем сердцем и ничего, больше, не хотела ни видеть, ни замечать. Была прекрасной в этот вечер, как никогда, ещё, ранее. Её блузка из кружев, с пышными рукавами, просвечивала именно там, куда невольно падает взгляд мужчин. А узкая юбка, с большим бантом сзади, подчеркивала все прелести её соблазнительной фигуры.
После очередного страстного поцелуя, Михаил, вдруг увидел как расширились черные зрачки в её, вдруг ставших томными, глазах. Она, не отводя взгляда, вдруг, начала развязывать его галстук.. И он понял всё. До его помутневшего, было, сознания дошло, что эта девушка, страстно любя и боясь потерять свою любовь, решилась на главный шаг своей жизни. Он отпрянул, слегка встряхнул её за плечи и сказал:
— Оля, дорогая, не надо! Прости, я не могу сейчас жениться. Мои бедные старые родители!..Я не могу их оставить и не могу забрать тебя к себе. Я, вообще, не буду никогда жениться! И того, что ты хочешь, я не сделаю, потому что не хочу причинить боль прекрасным людям, твоим родителям. Этим милым добрым людям! Прости, если сможешь…
Он поднялся и ушел. На улице он почувствовал такую лёгкость, как будто с него сняли тяжелую ношу. Он был очень доволен собой, что смог устоять и поступить разумно.
— «Какая может быть женитьба, когда такие планы впереди? Да, ведь, и дети могут быть?..Господи, у меня – дети?! Я – отец!? Ну, уж, нет! А мои бедные старики, подарившие мне эту прекрасную жизнь?..Нет, ни за что!.. Но вечер был прекрасным. Как я читал! Они, аж, замирали! А как они все остолбенели, когда увидели меня? Дар речи потеряли! Красив, красив я, что и говорить…»
Не стесняясь и не сильно скромничая, мысленно разговаривал он сам с собой. Удивившись, как быстро и незаметно, на едине со своими мыслями, он добрался до своего дома.
Поднимаясь по освещенной месяцем лестнице на свой этаж он, вдруг, увидел и замер: впереди его, карабкаясь руками и ногами по ступенькам, медленно ползла вверх женщина. Юбка её сползла и тащилась следом, зацепившись за одну ногу. В полутьме был отчётливо виден голый зад. Михаил узнал в этой женщине соседку Лизавету и, испугавшись, что с нею случилось что-то неладное, предложил свою помощь. Но ответа не последовало и он понял, что она мертвецки пьяна. Поправив, как мог, её юбку, он дотащил Лизавету до их двери и постучал. Дождавшись, когда щелкнул запор с той стороны, он скользнул в свою комнату.
— Ф-у-у-у-у-у… – Выдохнул он. – Ну и вечер выдался сегодня! Сплошные недоразумения…
Он разделся в темноте и, не успев положить голову на подушку, заснул крепким сном праведника.

Глава 19.

Евгения опять уехала. За все дни, которые она была дома, Михаилу так и не удалось поговорить с ней по всем интересующим его вопросам. К ней постояннго приходили какие-то люди. Они подолгу общались и уходили вместе, или она сама спешила по каким-то делам.Она занимала, теперь, все его мысли. Он пытался уверить себя, что это журналистика увлекла его. Гнал мысли о ней, как о женщине, но её прекрасный образ, просто, преследовал его, а её волнующий взгляд был постоянно обращен на него.
— «Нет, я не должен увлечься ею. Это ни к чему не приведёт. Я совсем не хочу быть в числе той массы её поклонников, мимо которых она проходит не замечая. Я хочу быть в числе её друзей. А это, может быть, будет возможным, если я не потеряю голову. Я хочу, чтоб она стала для меня советчицей и наставницей. Я буду тянуться до её уровня…»
Твердил он себеи с головой окунувшись в подготовку к экзаменам, начинающимся через несколько дней, он немного отвлёкся от мыслей о ней. Занимаясь в её комнате, казалось, сама обстановка и незримое присутствие хозяйки помогали ему.
Как только Евгения приехала, в числе первых её вопросов за завтраком, Михаил услышал:
— Миша, ты уже думал над моим предложением?
— О, да! Я думаю об этом, теперь, постоянно. Хочется написать что-то значительное,чтоб не выглядеть смешным перед Вами.Я чувствую — это моё.
Это именно то, о чём я мечтаю.Хочу быть Вам коллегой, страстно этого желаю.Пока еще, не захватила меня ни одна из тем.Но это случится, я знаю.
Как–то, не хочется поддаться веянию времени и писать обо всех этих партиях. В этом во всём ещё надо разобраться.Пока, на это не хватает времени. И если признаться, не интересно всё это мне. Против царя? Зачем?Я считаю себя современным человеком, но против монархии ничего не имею. Да, может быть НИКОЛАЙ 2-й не очень силён как личность, может быть ему не достаёт власности и твёрдости, но он царь! А где-же помощь от его многочисленного окружения? И вообще, я против вмешательство в дела царя…Да, если Вам так угодно, прекраснейшая из женщин. Простите, я кажется, сильно увлёкся политикой, разговаривая с дамой.
— Но я не дама, я больше журналист. Продолжайте пожалуйста. Для меня это очень интересно.
— Как интересно! Мы общаемся с Вами часто и по многу часов. Вы рассказывали мне о событиях в Петрограде,Москве,обо всех этих партиях и их требованиях, но я так и не знаю Вашего личного отношения ко всему этому. Кто Вы? На чьей стороне Ваши симпатии?Вы не доверяете мне?
— Нет, ну что Вы? Какое недоверие? Скорее, это чисто журналистская этика.Моё дело констатаровать факты, ведь комментариев журналиста газете не нужно. Я считаю, в этом заключается журналистский профессионализм. Читатели прессы — люди разного курса, убеждений, слоёв общества и у каждого из них своя точка зрения…Об этом мы с вами ещё поговорим.
— О! Как многому я должен у Вас научиться. Благодарю Вас, прекраснейшая из женщин! Позвольте откланяться. Я опасаюсь Вам наскучить.Благодарю Вас за то, что Вы есть!
Евгения поднялась, обняла Михаила и они застыли в долгом поцелуе.

В эти дни он чаще обычного бывал в Университете. Нужна была дополнительная литература, а то и консультации. К великому его удивлению, он стал замечать, как изменился дух студентов и преподавателей. Студенты кучками и группами оживленно спорили и кричали, доказывая правоту или ошибочность тех или иных партий. Преподаватели ходили, какие-то, притихшие и осторожные. Атмосфера была политизирована до звона в воздухе.
Михаимл примыкал то к одной группе спорящих, то к другой, вслушиваясь в содержание и невольно заражаясь общим настроением. Появилось желание задавать вопросы:
— Почему Вы считаете левых наиболее прогрессивными? Ведь, их лозунги, прямо скажем, недальновидны! Получается – а дальше хоть потоп?
Студенты обрушивались на него, доказывая каждый по-своему свою правоту. Их возбуждение не сулило ничего хорошего.
— «Могут и побить»…
Подумал Михаил, отходя к другой группе, где с неменьшим темпераментом отстаивали интересы правых. Михаил слушал и мысленно соглашался. Эти мнения ему были ближе. Он был согласен, что самодержавие нужно России, другое дело – власть нужна сильная. Постоянно читая правый печатный орган, газету «Киевлянин», симпатизируя статьям Евгении, он окончательно утвердился в своих взглядах.
Придя в день последнего экзамена по политической экономии, сдав который он переходит на последний курс, Михаил даже, растерялся такой хаос царил в Университете. Оказывается, в Петербурге прошли студенческие волнения. Студенты устроили уличные шествия и эта демонстрация была разогнана казаками. Слухи долетели и до Киевского Университета. В знак протеста против насилия казаков в Петрограде, здешние студенты устроили забастовку, отказались учиться, выгнали из Университета всех профессоров и тех студентов, которые не бастовали. Михаил был крайне возмущен происходящим. Он считал это насилием над свободой личности. Заметил, что левые силы, организовавшие эти беспорядки, состояли в основном, из молодёжи еврейского происхождения и он подумал:
— «Зачем они это делают? Ведь всё это может обернуться против их-же самих, если вспомнить уроки прошлого. Как они этого не понимают? Или забыли, что такое еврейские погромы?
Вернувшись вечером домой, он уже точно знал о чем будет его первая статья в газету. Захваченный увиденным и услышанным в Университете, а так-же, возмущенный не сданным экзаменом, он был сильно возбужден и статья родилась сама по себе, почти, без поправок.
Вскоре, приехала Евгения. Михаил знакомил её со своим трудом с замиранием сердца, не зная от чего больше: то-ли отвстречи с нею, то-ли от волнения что она скажет, как воспримет его труд. Он, дрожа всем телом, ждал её слов. Она перечитала несколько раз, положила листки на стол и медленно подняв на него глаза, тихо, но с большим чувством, произнесла:
— Прекрасно. Поздравляю. Я очень рада. Рада ещё и тому, что мы – единомышленники.
И она поцеловала его.
-Дорогая…Дорогая моя…Я так рад, что Вам понравилось! Я счастлив…
В тот-же вечер они поставили все точки над «И», выяснив отношение к тем или иным событиям, обнаружив друг в друге много общего. Произошло полное сближение их душ. Они пили шампанское и смеялись от какого-то неведомого счастья. Михаил чувствовал себя «на седьмом небе»от нахлынувших чувств. Сердце его замирало. Евгения призналась, что очень давно, а может быть и никогда, ей не было так хорошо, как сегодня. Она чувствовала своё превосходство, а это ей нужно было всегда, как воздух. Особенно при общении с мужчинами. Такую потребность испытывают все сильные женщины и, как правило, браки их, за редким исключением, недолговечны. Не каждый мужчина, даже если он любит, может позволить возвыситься над собой.
Михаил же, напротив, был нежен душой и тянулся к сильным людям. Ему импонировали и сильные женщины. Он восхищался Евгенией вслух, бросая превозносящие фразы, тем самым делая её ещё более значительной, как в её глазах, так и для себя.
— Откройте шампанское! Давайте напьёмся сегодня! Я нахожу в нас много общего. Между нами всё больше и больше происходит сближение душ…
Сказала Евгения.
-Я счастлив слышать это от Вас!Вы — ангел, посланный мне с небес! Только не знаю – за какие заслуги?… Позвольте мне прочесть стихи?

Я сознаю с особой остротой
И в долгой и в недлительной разлуке,
Как мне внечасно нужен голос твой,
Твои всеисцеляющие руки.

И сердце бьётся, время торопя,
И счастья миг в воображенье ярок.
Неужто я не выдумал тебя?
За что мне от судьбы такой подарок?

Они пили шампанское, часто целовались и жадно, молча всматривались в глаза друг другу.
— Миша, мне давно уже не было так хорошо. Удивительно! Ты – какой-то необыкновенный. Я считаю себя сильной женщиной и всегда горжусь, что не теряю голову перед мужчинами, что сильнее их многих и это мне нравится! Не дай Бог взять такую женщину в жоны! Этот брак будет обречен. Ты, Миша, сам того не замечая по своей открытой наивности и чистоте, постоянно подпитываешь моё самолюбие своим восхищением:
— «Как? И это Вы можете?…И это Вам удаётся?.. Вы такая красаивца, да ещё и умница! Я восхищаюсь Вами!…» Миша, ты льёшь такой сладкий бальзам на мой слух! А,ведь, женщина любит ушами…
— Да, я восхищаюсь Вами и не хочу этого скрывать! Я слишком нежен душой и тянусь к сильным людям. Вы – мой идеал! В Вас меня восхищает всё!..
Он беспрестанно целовал ей руки, пока она не обняла его. Тогда он взял её и медленно понёс на диван…

Через несколько дней вышла газета со статьёй Михаила. Газета «Киевлянин» принадлежала, тогда, Дмитрию Ивановичу Пихно, стороннику правых взглядов, стоящих за неограниченную царскую власть. Он-же был и главным редактором. Статья понравилась господину Пихно и он пригласил Михаила для разговора, не зная кому обязан Михаил за принадлежностьк правым взглядам и кто оказал на него такое сильное влияние. Редактор был растроган тем, что и среди молодёжи есть его единомышленники.

Господин Пихно сидел за большим письменным столом, заваленным бумагами.Рядом, за длинным столом для совещаний — Михаил.
— Господин Атлантов, я пригласил васпотому, что мне понравилась Ваша статья. Я просто растроган, что и среди мододёжи есть люди, которые поддерживают нашего императора в тяжелую годину. Я очень рад , что у меня среди юного поколения есть единомышленники! Позвольте поинтересоваться, кто Вы и чем занимаетесь?
— Я работаю на заводе и учусь на последнем курсе филологического факультета Киевского Университета …
— Это прекрасно, молодой человек! Мы с Вами, выходит, немного родственники по професси. Я рад, что Вы приятный и образованный человек…Если позволите, я сделаю Вам предложение… Я приглашаю Вас работать в нашей газете нештатным корреспондентом… Прошу Вас, хорошенько подумайте. Времена наступают смутные. Сможете Вы найти в себе достаточно сил для борьбы, а если случится, и для ответа за свои действия ? Придёте ко мне тогда, когда будете твёрдо убеждены, что готовы пойти по этой трудной дороге, полной ухабов и ям. Благодарю Вас!
Ректор поднялся и пожал руку Михаилу.

Раскрасневшийся Михаил вбежал в коридор своей квартиры и быстро направился к двери Евгении. Постучал. Она вышла на его стук чем–то очень взволнованная и тихо сказала:
— Позже…
Затем она прикрыла дверь, скрывшись за нею. В проёме двери Михаил успел увидеть за столом красивого офицера,сидевшего на том-же стуле , где вчера сидел он. Чувство,похожее на ревность, так овладело им, что в ушах загудело. Михаил невольно взялся за голову и пошел на улицу.
Задыхаясь от быстрой ходьбы, он плюхнулся на скамейку в парке, зесыпанную сухими осенними листьями и задумался.
— «Фу-у-у-у-у!Я как пьяный сейчас…Мысли путаются. Неужели? ….Нет….Этого не может быть! Коварство женщины? Но зачем?За что? Что я сделал не так? Нет! Так можно рехнуться…»
Он вскочил и начал ходить между деревьями. Затем, остановился и опершись руками отолстый ствол, всей силой навалился на дерево, как бы собираясь вырвать его с корнем.
— «Вот если сейчас меня кто-нибудь увидит, подумают что я сумашедший и , чего доброго, заберут ещё в «Жёлтый дом». Надо взять себя в руки….»
Михаил вернулся на скамейку и продолжил думать о том, кто бы это мог быть:
— «Бывший муж? Теперешний любовник? Интервьюируемый? Глупости!На интервью к репортёру домой не ходят.Родственник?…Хватит!Всёравно не знаю. А, если всё-таки… И что же они сейчас делают?…»
Он нагнулся и сдавил виски.
— «Самое умное, по-моему, теперь сделать вид, что я ничего не заметил. Никаких разбирательств эта женщина не потерпит и я могу потерять её…Посмотрим, что она скажет. И стучать я к ней не буду, подожду пока сама позовёт. А что если не позовёт?…Боже мой!…»
Уже темнело, когда он, измученный, поплёлся домой.
Дома, в тёмной комнате, он беспрестанно ворочался на своей постели, часто вставая и выходя пить на кухню или послушать у двери, под энергичный родительский храп.
— Да, я влюблён! Это бесспорно.
Внутренний голос язвил и ехидничал.
— «Ну и что, что влюблён? Это всё пустое! Ты и она! Между вами слишком большая пропасть!»
— «Да, чёрт возьми, согласен — я и она! Это ни к чему не приведёт….Мы стоим на разных ступеньках лесницы, причём, она далеко наверху… А, может быть даже, и на разных лесницах…»
Но сердце совсем не слушалось.Его удары раздавались на всю комнату.Душа разрывалась на части…
В коридоре стукнула входная дверь. Послышались торопливые шаги и дверь Евгении, тихонько скрипнув, открылапсь и закрылась снова. Луна светила и ходики на стене были видны.
— «Евгения пришла домой?В три часа ночи?Где она была? У него?…»
Он не выдержал и резко сел на кровати. Варвара тихо спросила:
— Болит что–нибудь , сынку?
— Зуб разболелся, мама. Но уже лучше. Спи.
Михаил лёг и продолжил ворочаться с боку на бок.Утром Евгения и Михаил, нос к носу, встретились в коридоре.Михаил, умытый и причёсаный, с полотенцем на плече, застыл от неловкости. Евгения-же, от неожиданности улыбнулась:
— О! Вы дома? Можете зайти ко мне?
— Доброе утро! Да.Я буду у вас минут через пять.
Он побрызгал себя одеколоном, одел свежую рубашку и, придя в её комнату, молча поцеловал руку. Глядя в её глаза измученным покрасневшим взглядом, он сел на стул, где обычно сидела она.
— Михаил, я не узнаю Вас! Что-нибудь случилось?Прошу Вас, расскажите мне! У Вас такое лицо…
— Нет, у меня всё в порядке. И более того, я испытываю блаженство, когда вижу Вас… Вы-же знаете, меня для беседы пригласил Ваш редактор, Дмитрий Иванович Пихно. Да…Так я был счастлив иметь с ним разговор. Приятнейший человек! Ему понравилась моя статья. Он, ведь, не знает, кто её правил и корректировал… Он сделал мне предложение по поводу работы у вас в газете в качестве нештатного корреспондента. И я летел вчера прямо к Вам, чтоб поделиться этой радостью и посоветоваться. Ответ я должен ему дать завтра…Вы знаете я был так взволнован и счастлив, что не замедлительно постучался к вам…Возможно я оказался не ко времени. Извините ради бога!..
Говорил Михаил медленно, с паузами, с трудом подбирая нужные слова и внимательно, с болью вглядываясь в глаза Евгении. Она чувствовала его смятение и недоумевала. А, затем, догадавшись, сказала:
— Боже мой! —
Сказала она, вставая со стула.
— Михаил, как я рада за вас! Дмитрию Ивановичу очень трудно понравиться. Он большой психолог и видит человека насквозь. Умнейший человек! Профессор нашего Университета и давно занимается редакторством «Киевлянина» . Он очень чувствует время. Большой знаток политики и экономики. Значит в Вас он увидел прогрессивного человека и своего помощника!
Она села, искренне радостная и счастливая. Затем продолжила:
— Да, но как Вы на это смотрите? Хотите посвятить себя всего этому делу? Здесь не получится частично или на половину. Здесь нужно отдать себя всего!
— Вот я и хотел — плюс к моему огромному желанию, испрсить ещё и ваше мнение. Как вы думаете, смогу-ли я?
-Я, просто, счастлива знать Вас ещё и как коллегу! Конечно,надо будет многому учиться. Но перо обладает удивительным свойством — оттачиваться. А темы найдутся сами по себе.Да! Я голосую –ЗА!
Сказала она, высоко подняв руку и улыбаясь. Застыв с поднятой рукой, она продолжила:
— Но я вижу что-то ещё гложет Вас?.. У Вас дома всё в порядке?
Залившись румянцем от волнения, он ответил, делая ещё одну попытку напомнить о вчерашнем:
— Благодарю Вас за поддержку. Дома…всё в порядке, не беспокойтесь, всё хорошо…Просто я испытываю неловкость, что не ко времени постучал к Вам вчера. Простите…
С мольбой во взгляде сказал он.
— О, ничего страшного…
Лицо её стало печальным и, глядя в пространство окна, после паузы, она продолжила:
-Как грустно, милый мой Миша…Не всё в жизни гладко и весело…Вчера приходил мой бывший муж, а впрочем, и настоящий.Мы, ведь, не состоим в разводе. Он прекрасный, сильный и серьёзный человек, перспективный офицер. На днях он получил повышение в звании и должности: ставка главного командования командировала его в Париж – военным представителем при российском посольстве. Будучи здесь вчера, он звал меня ехать с ним, быть его женой и верным соратником. Но, дорогой мой Миша, что я могла ответить ему? Да, я согласна? Согласна быть домохозяйкой и украшением его жизни? Нет! И пусть Бог и он простят меня! И, даже, в этой комнате я поселилась, чтоб быть ближе кнароду и ко всем событиям вокруг. Я стала слишком самостоятельной и далеко оторвалась от него. Я ввязываюсь,порой, в непосильную журналистскую гонку.До изнеможения мотаюсь по городам за новостями и сенсациями. И, только, такая жизнь мне по душе. Вы посмотрите – какие наступают времена! Я горю и растворяюсь в этих событиях. И я счастлива! Я уже, просто, не могу существовать без всего этого. И я должна быть полностью свободна. Это моя жизнь! И только – эта! Он всё понял и не стал переубеждать меня. Просил только не оформлять развод. Это может навредить ему сейчас. А, может быть, всё ещё надеется? Не знаю… Поздно ночью в числе родственников и друзей, я проводила его на поезд…
Михаил рухнул перед нею, положив голову на её колени и заплакал со всхлипываниями, как ребёнок. Евгения опешила:
-Так…Вот почему Вы так осунулись! Когда я открывала дверь, Вы могли его увидеть…Боже мой, Михаил, что с Вами? Прошу Вас, не надо! Уж не ревнуете-ли Вы меня? Во-первых, для этого нет причины. Во-вторых, Вы не должны так поступать. Я порядочный человек и не играю «в бирюльки». А в-третьих, если Вы будете ревновать меня, то понапрасну себя изведёте, т.к. круг моих знакомых мужчин слишком широк…
Она гладила его затылок, шею и целовала в пушистые русые волосы. Он успокоился, поднялся и, страстно целуя её руки, губы, подхватил как пушинку и понёс на диван…

А жизнь летит, громыхая и меняя всё вокруг да так, что порой зигзаги её, просто, не предсказуемы. Думал-ли Михаил, что вдруг, так резко и неожиданно произойдёт поворот в его судьбе. И вот он расстаётся со Стекольным заводом, с его ставшей родной, харчевней. Здесь он вырос, возмужал, набрался жизненного опыта и, даже, скопил кой-какие деньги. Анна Остаповна Усякина, шеф-повар, плакала вместе с остальными поварихами, глядя на элегантного Михаила:
— Даааа… дорогие мои. Вот и настал час расставания с вами. Жизнь подхватила меня в свой бурный поток и несёт в неведомое. Пожелайте мне, чтоб поток этот не так часто окунал меня с головой. Спасибо вам! Вы вырастили меня. Не дали пропасть, в своё время, с голоду. Научили жить и работать. Здесь я возмужал и поумнел. Благодарю Вас, Анна Остаповна! Вы были мне второй матерью. Вытирая слёзы фартуком, Усякина сказала:
— Мишенька, если вдруг, у тебя что-то не выйдет, возвращайся к нам. Мы всегда тебя примем обратно. Ведь, работа в газете – дело ненадёжное.Напишешь, что-нибудь, не так или не про того, могут и выгнать…
— Даааа… Не думал я, что вы все так меня любите. Когда мы работали, этого не ощущалось. Бывали и ссоры и недоразумения. А теперь вот, все плачете. Спасибо вам всем за любовь и ласку!
Он обнимал всех по очереди. Анна Остаповна дала ему пакет с гостинцами и сказала:
-Вот тебе, Мишенька, премия за хорошую работу. Заходи к нам, не забывай! Может, и про нас напишешь когда-нибудь доброе слово?…
Он вышел за ворота завода и обернулся, размышляя:
— «Ну вот и ушел. Ушел отсюда навсегда. Пойду дальше, в бурный поток кипящей жизни, который подхватит меня и понесёт, может быть, окуная с головой то в мутной, то в чистой воде…»

Глава 20.

После того, как улеглись студенческие страсти, порядок в Университете был восстановлен. Михаил, сдав оставшиеся экзамены, теперь, усиленно занимался на последнем курсе и осваивал новую, такую интересную работу в газете. Времени не хватало ни на что и Евгения помогала ему во всём. Будучи человеком лёгким, податливым, он с лёгкостью усваивал все её советы. Опыт работы у неё был большой и было чему поучиться. Михаил наслаждался её обществом, прилежно впитывая всё, что от неё исходило. Она читала, корректировала, дополняла и углубляла темы его статей.
— Ты молодец, Мишенька! Так прилежно принимаешь мои уроки и советы! Ничего. Не боги горшки обжигают, как говорится в пословице. Появятся и у тебя необходимые профессиональные навыки. Я уверена в этом.Главное, что у тебя есть это зерно и оно обязательно даст всходы. Редактор, я смотрю, всё больше доволен тобой. Меня очень радует то, что он нередко приглашает тебя в кабинет для беседы на темы насущных проблем нашего времени. Значит, у вас с ним крепнет общность взглядов. Это прекрасно!
— Благодарю Вас, родная моя! Можно мне так Вас назвать?
— Ну что-ж, если Ваша душа этого просит – называйте.
— Спасибо! Я благодарю Вас и Бога за то, что так хорошо всё складывается. Вот счастье мне выпало! Какая женщина рядом со мной. Поистине, это твой подарок, господи!
Редактор, как правило, оставался доволен, выплачивая неплохие гонорары новому сотруднику.

Он ехал на извозчике в лесничество к сестре Катерине и размышлял:
— « Вот ведь, всилу своего эгоистичного характера и полного отсутствия сердечности, моя сестра никогда не приезжает навестить наших стариков. Кажется – ей это и в голову не приходит. А я всегда за всех переживаю. В маму пошел душой, наверное: и переживаю, и плачу, как она…Как там, интересно, поживает моя непутёвая сестрица? Такие ребята за нею ухаживали! Она-же выбрала Петра… Вот уж, по-истине, лучше не нашлось…А теперь — что происходит в её семье? Живёт с кем попало и,видимо, спит с кем придётся. Ведь, этот славный малыш, явно, от соседа-пожарника. Петро спивается и она абсолютно не обращает на него внимания… А этот выродок Костя… Как он ведёт себя в этом доме, приютившем и обогревшем его? Катерина, по-видимому, вполне довольна его поведением. Нет, я должен бывать там, ведь, она моя сестра. В детстве я как хвост – не отставал от неё. Она везде таскала меня с собой. Покупала мне сладости…»
Михаил подъехал к крылечку. В доме — тишина. На стук никто не отозвался. Он толкнул дверь и она открылась. Войдя на кухню, он громко спросил:
— Дома есть кто-нибудь?
Скрипнула дверь и из спальни выбежала Катерина, одергивая, застёгивая халат и приглаживая растрёпанные волосы.
— А…Это ты, Миша? А я, вот прилегла, пока малыш спит.
В этот момент из этой-же спальни вышел взъерошенный подвыпивший Костя, совершенно голый и с возбуждённым мужским достоинством. Катерина быстро затолкала его обратно и не глядя в лицо брату, пробежала мимо, бессвязно лепеча:
— Сейчас я, Миша, чайник поставлю…Разносолов в доме нету. Живём не богато…Еле концы с концами сводим. Хорошо вчера Петро приезжал к нам, так мешок картошки привёз…
— Постой, Катя…А где Петро? Что, он здесь не живёт?
— Нет, не живёт. Он всё пьёт да пьёт так мы его в деревню к родителям отправили. Тут такое было! Ни с того, ни с сего бросился бить меня! Сдуру приревновал к Костику! Две недели с синяком под глазом ходила из-за дурака такого. Так Костенька отлупил его и выгнал…
— Боже мой! Катерина, что ты делаешь?
— А что я делаю? Не слушай никого! Это всё сплетни. Соседи, что-ли, наговорили? Я вот, опять, беременная от Петра, вчера ему об этом и сказала. Обещал помогать. А то как-же? Это-же его дети!
— Эх, Катя,Катя… И говорить с тобой, я вижу, бесполезно. Словами тут ничего не изменить. Несёт тебя судьба и не даёт оглянуться…
Из спальни, опять, вышел помятый Костя. Рубаха застёгнута не на те пуговицы, брюки стянуты ремнём а ширинка расстёгнута. Катеринаподбежала поправить одежду Косте, но он наотмашь отодвинул её рукой в сторону и, обращаясь к Михаилу, спросил:
— Ну что, Мишка, водки привёз? Неужели опять без бутылки явился?
Михаил молча направился к выглядывающему из-за двери малышу, отдал ему гостинцы, погладил по голове и, сказав всем «До свиданья», пошел к входной двери. Катерина бежала следом:
— Ой, да ты ничего не понял…Да ещё подумаешь что-нибудь…И чего ты уходишь? Хоть бы чаю попил, да рассказал как вы там поживаете? Как старики?…
— У нас всё хорошо. Родители живы, велели тебе кланяться. Прощай, Катя! Будь здорова.
Сказал он сердито и зашагал дальше.
Катерина семенила сзади за Михаилом по тропинке, ведущей на перекрёсток.
-Ой, да остановись ты! Я работаю в канцелярии лесничества, бываю на почте и однажды встретила там Олю, девушку, с которой ты приходил к нам. Она была не одна. Познакомила меня со своим мужем, Аркадием зовут его, невысокий такой, черный, кудрявый. Судя по тому, в каких она мехах и какие на ней бриллианты, наверное, он очень богатый…
Михаил остановился и, не оборачиваясь, слушал рассказ сестры.
-Такая хорошая и красивая девушка! Чего ты её не удержал? Красивая бы пара из вас была…Михаил, не скрывая раздражения, ответил:
— Да, и дети, наверное тоже, были бы красивыми! Только что бы я с ними стал делать? Где бы я их развёл? Или бросить родителей на произвол судьбы и завести себе семью? Ты об этом, хоть раз, задумывалась? Или тебе с твоим разгулом не до этого?.. Я-же не могу так, как ты, что попало делать. Надо-же стремиться быть приличным, думающим человеком! Расплодить детей как ты, а потом что? Извини, Катя, я пошел…
Он зло и быстро зашагал прочь чтоб больше ни о чем с ней не говорить. Уйдя далеко, он сел на скамейку между деревьями. В душе кипело зло и отчаяние:
— «Нет, я зол не из-за Ольги. Я очень рад, что она устроила свою судьбу. А вот как будет жить моя непутёвая и не кающаяся сестра? Господи! Да она вся запуталась и не понимает этого! Направь её на путь истинный, Господи, прошу тебя! Ведь этот негодяй пасынок, на шестнадцать лет моложе её. Как она посмела затянуть ребёнка к себе под одеяло? Где её голова находится и есть-ли у неё ум?..И что я могу сделать в этой ситуации? Ничего… Ей так надо — и всё тут…»
Мысли путались. Настроение было ужасное. Постепенно он отвлёкся и переключился на свои дела. Надо было ехать домой. Он поднялся и подумал:
— «Каждый человек должен сам прожить свою жизнь и никто не имеет права вмешиваться в судьбу другого».
И он быстрым шагом пошел на перекрёсток, где ехали редкие извозчики.

В старом парке на скамейке сидели Дарья и Прокопий Иванович.Дарья посвежевшая, счастливо улыбающаяся. Он в молодящей одежде и шляпе, но осунувшийся. Дарья обнимала его за шею и тихо напевала.
— Я с тобою, Прокоша, воскресаю из мёртвых! Мне так нравится, что ты такой солидный да из начальства и теперь принадлежишь мне.
Она, часто и громко чмокая, целовала его.
— Люблю тебя, Прокоша, до беспамяти! Да и ты меня любишь, я вижу это. Так ведь?
— Люблю, люблю. Ты так громко целуешь меня везде: и на кухне и в ванной…Соседи ничего не говорят тебе? Мне-то что. Тешься себе…
— И пусть себе слышат! Наплевать мне на них. Любовь у нас, пусть завидуют! Вон Вера с Тарасом, как кошка с собакой живут. Кто им позавидует?…
Вера чистла овощи на пол у своего стола, подвигая очистки ближе к ведру для мусора. Дарья,напевая, пекла блины.
— Ты, Дарья, что-то сильно поправилась…Неужели беременная?
Дарья, радостно встрепенувшись, ответила:
— Наконец-то ты заметила! А я всё думаю, когда ты заметишь? Конечно беременная! А как-же? Муж у меня теперь есть!
— Ой, Дарья, Дарья! Да неужели ты все-же думаешь, что ему в его возрасте, позарез нужен теперь ребёнок? Ушло его время! Ему бы тишины да покоя, а тут детё твоё с уаканьем…
Но Дарья была полностью уверена в неправоте Вериных слов. Она двигалась, теперь, припеваючи и постоянно ругала своих сыновей, т.к. любить их она могла бы только в том случае, если бы их отцы были рядом. А раз нет…Сыновья, тоже, совсем недалеко ушли от маминых характерных черт. Тоже, любитли выделиться и поговорить о том, о чем ещё никто не знает. Прокопия Ивановича они дружно называли папой.
— Ну вот, заладила опять! Ничего ты не понимаешь! Любовь у нас большая…
На кухне появился старший сын Дарьи – Виктор, взрослый парень, очень похожий на мать:
— Ты знаешь, мама, вчера в лавке на Трёхсвятительской я видел грамофон, всего за 5 рублей! Это-же, почти, даром, правда?
— Да, действительно, дёшево, сынок!
— Это ты хочешь сказать , что 5 рублей для тебя копейки? Да лошадь стоит 4 рубля! Хочешь всем показать, какой ты состоятельный? Богаче нас всех? А мы тебе не завидуем, знаем что это неправда. Нет у тебя ни гроша в кармане.Живёте всякой фальшью и довольны собой безмерно, не находя себе равных. Вот так-то!
Сказала Вера и, прихватив чистую посуду, ушла. Через несколько месяцев родился ещё один мальчик, Никитка. Дарья, теперь, ужималась и затягивалась, восстанавливая фигуру. Но самое важное для неё, теперь, это тазик и соски. Она ежеминутно выбегала с тем или другим предметом, чтоб все видели и завидовали тому, чем она занята, с гордостью выставляя эти предметы перед собой.
Придя с работы, Прокопий Иванович получал полную информацию о событиях за прошедший день. Она гневно рассказывала ему о делах старших сыновей, на её взгляд – никуда не годных и, конечно-же, с нежностью о содеянном Никиткой: сколько раз ел, как часто менялись пелёнки и как час назад он с нетерпением стал глядеть на дверь, ожидая отца, но не выдержал и заснул. И Дарья очень выразительно показывала как глядел, боролся со сном и, не выдержав, заснул двухмесячный младенец, страстно любя отца.
По коридору, опять, бежала Дарья, с гордостью выставив перед собой бутылку с соской. Вера, вздохнув, поинтересовалась:
— Ну, как там Никитка поживает? Спать, поди, не даёт?
— Чего это он, вдруг, не даёт? Он очень спокойный.
Из комнаты Дарьи доносился надрывный детский плач, затем открылась дверь и Прокопий Иванович сердито позвал:
— Дарья, иди сделай с ним что-нибудь! Кричит как резаный день и ночь!
— Иду, иду Прокоша! Только молоко подогрею.
Вера, качая головой, спросила:
— И как-же будет Никиткина фамилия?
Дарья растерянно шарила глазами по потолку, не зная что ответить.
— По первому мужу, по отцу Витьки, ты была Коваленко. Так теперь получилось, что твой первый муж, сам того не зная, приобрёл ещё двоих сыновей на свою фамилию?
— Ну и что? Пусть растут! Мой Прокоша очень любит моих детей и не нарадуется на Никитушку. Ему всё равно какая у них фамилия.
-Да, видела я на днях, как он запыхавшийся, красный, из последних сил тянет санки с сыном по лестнице и чертыхается. А ты, любуясь всем этим, идёшь сзади, даже не замечаешь, как ему тяжело. У него глаза на лоб вылазили от тяжести. Ой, Дарья Дарья…

Однажды, Прокопий Иванович пришел с работы и зашел на кухню. Дарья, помешивая в кастрюле, как всегда, начала рассказывать о деяниях полу-годовалого Никитки:
— Об этих двух оболтусах не хочется и говорить – все в отцов своих удались. Зато Никитушка, солнышко наше, радость наша…Какой он умненький растёт! Пять раз кушать попросил! На дверь так и смотрит целый день с нетерпением, папу дожидается. Не выдержал, заснул сейчас. Иди, раздевайся, покормлю тебя.
И она громко чмокнула его в губы. Он ушел в комнату. Вышла Вера с недовольным лицом и перевязанной головой. Дарья не применула поинтересоваться:
— Что с тобой? Голова болит?
Вера молча кивнула. Дарья продолжила:
— Эти мужики – им не угодишь. Мой вон тоже, отмахиваться стал от меня, от моих ласк. Прикрикивать стал на меня. То не так и это не этак. Ночью отвернётся к стене и храпит до утра, слушай его… Наверно, любовницу себе завёл…
Вера покачала головой и безнадёжно вяло сказала:
— Вот слушаю твои бредни, уже, не один десяток лет и не перестаю удивляться твоему ничегонепониманию в этой жизни.
-Что опять не так?
— Тебе,видно, невдомёк что ему, старику, не до любовниц? Ему бы поспать да отдохнуть, а ты молодая рядом лежишь и своего дожидаешься. Какие любовницы? Ребёнок ночью спать не даёт, а днём работа. Закатаете вы его скоро. Ему, ведь, седьмой десяток идёт! А жизнь была нервной, да с выпивками. Слаб он уже по этим делам, а не любовницы тому виной! А я слышу, что это он тебя на весь коридор дурой обзывает с утра пораньше? Ты, видно, его в неверности упрекаешь? Так любовь, я вижу, на убыль идёт?
Дарья – сердито:
— При чём тут любовь? Это мы так громко о политике говорим. У нас всё хорошо. Я ещё и Машку рожу!
Верас силой бросила об стол всё, что было в руках и тяжело вздохнув, ушла к себе, качая головой и прихватив тарелку с подгоревшими котлетами.
Конечно-же, Дарья была женщиной в самом соку. Роды возродили её, заставив все органы работать с ещё большей силой да так, что появлялись, теперь, самые дурные мысли, какие только могут прийти в голову неудовлетворённой женщине.

Глава 21

Они сидели в комнате Евгении, восторженно обсуждая политические события.В окна светило яркое солнце. Евгения не сдерживала поток слов, но с какой-то затаённой грустью, говорила:
-Брожение умов, всё больше, захватывает Петербург и всю Россию. Перемен требуют бедняки, уставшие от лишений и безвыходности, учащиеся вузов, коледжей, кадетских училищ. Желают перемен все образованные и прогресивные представители высшего света и офицерство. Страна требует манифеста от нашего монарха. Но царь думает… Думает и молчит…
— Я хочу сказать, что профессия журналиста, своей азартностью, непредсказуемостью, ежедневной новизной,да и просто своей интересностью увлекает меня всё больше. Да, это моё! Говорю я себе каждый раз, когда редактор одобряет мой репортаж или статью. Сегодня он, даже, просветлел в лице, когда я написал, что внутренняя политика должна быть построена на основе благожелательного консерватизма, с уважением к просвещению, к некоторой – невинной свободе личности, но и с признанием авторитета законности. Я честен перед самим собой, людьми и намерен говорить правду. Я против полицейского произвола в преследовании евреев. Еврейское бесправие развращяет полицию, а она должна быть честна! Да, возможно, еврейская молодёжь и была активной во время беспорядков в нашем Университее. Но это, мне думается , скорее, из за их темперамента они кричали громче некоторых. А то, что еврейское население в большинстве заняло левые позиции, не задумываясь о последствиях, что всё потом свалят на них и устроят погромы, так это из-за тех притеснений, которым они подвергаются. Ведь вы смотрите, теперь издан закон — ни чиновниками, ни офицерами евреев не брать. Я же не испытываю плохого отношения ни к студентам ни к рабочим, имеющим левые взгляды. Я просто с ними не согласен и об этом пишу в своих статьях…
Евгения восхищенно сказала:
— О, это уже влияние редактора! Вы глубоко увязли в политике. Но иначе в журналистике нельзя. И,всё-таки, как прекрасно всё вокруг! В какое удивительное время мы с вами живём! Вы только посмотрите сколько событий! И каких! Строятся аэропланы…. Да, вы слышали,сам министр внутрених де П.А.Столыпин интересуясь авиацией, и вместе с лётчиком Мацевичем испытывал новую модель? Полёт был удачным, но через два дня на этой же машине лётчик Мацевич разбился насмерть. В узких кругах ходят слухи , что лётчику было приказано разбиться вместе со Столыпиным, но он на это не решился и потом покончил с собой.
— Ай-яй-яй! Что Вы говорите? Я об этом ничего не слышал! Вы знаете , я с большим уважением отношусь к этому незаурядному и перспективному человеку, каковым является Столыпин. Смотрите, по многим производствам, он вывел Россию в передовые. Я считаю его очень грамотным политиком и экономистом. При большей власти, он мог бы вывести царскую политику из тупика. В развитии металлургии Россия обогнала европейские страны! А по промышленной продукции Россия, теперь, занимает четвёртое место в мире. Из 80 судов , плавающих в мировом океане, 70- русские! Это восхитительно, не так-ли? У России сейчас самый большой золотой запас. И смотрите, как интересно: хотя в Сибири добывают золота более, чем где бы то ни было в Мире, а самый большой доход Сибирь даёт нашей стране от продажи масла…
— Да, но в экономике России есть и большие бреши. У нас самый отсталый способ землевладения, самая дикая деревня…
— Так вот, Столыпин и ратует за передачу земли в личное пользование крестьян,т.к.только личное может содержатся в надлежащем порядке. Но в наше смутное время сильным умам не дают развернуться. Я слышал, что на Столыпина, уже, было покушение, слава богу неудачное…
Евгения не выдержала и прервала Михаила.
— Да, конечно, я знаю об этом событии.Такие фаты не украшают наше общество. Моя душа, захлёбываясь всем происходящим, летит впереди меня, увлекая моё сердце за собой. Моё тело не в состоянии противостоять им…
Она умолкла , борясь с чем-то внутри себя, затем поколебавшись она сказала:
— Я… уезжаю, мой милый добрый мальчик.Уезжаю потому, что устала от этого мещанского города. Тесно и скучно мне стало здесь. Я чувствую , что должна быть там, в самой гуще развивающихся и назревающих событий. Знаю, Вы поймёте и одобрите моё решение…
Михаил побледнел. Сердце его забилось так , что он невольно взялся за него.Пересохшим ртом он произнёс:
— Нет!..Я не могу отпустить Вас! Нет! Нет! Ни за что… Господи! За что мне такое наказание? Я не мыслю дальнейшее здесь без вас! Неужели это так не обходимо?..
За окнами темно.Михаил стоит на коленях, страсно целуя руки Евгении. Он плачет, умываясь своими слезами с её рук.
— Позвольте узнать, куда Вы намерены уехать? В Москву?..В Петроград?..Это невозможно! Нет. Я умру без Вас…
— Не надо, мой незабвенный друг…Уже всё обдумано и решено окончательно. Я уезжаю в Петроград.Видимо,так надо Богу.Меня тянет туда, где много моих друзей и единомышленников. Я знала , что Вы будете огорчены. Но что делать? Ничто не вечно в этом мире.Всегда и всё меняется.На всё воля божья. Даст Бог свидимся. Давайте устроим красивый прощальный вечер при свечах и не сдерживаясь,позволим себе все откровения, на какие мы только способны, чтоб потом, когда мы встретимся в старости , могли бы сказать друг другу , что лучшего вечера у нас не было в жизни. Вы согласны мой друг?…
Она гладила его голову, ласковым волнующим голосом выговаривая слова и целовала его волосы. Михаил почуствовал страсное возбуждение. Медленно и молча он поднялся с колен, взял её на руки как ребёнка, и обвивая её тело своими длинными руками, целовал всё, что мог достать. Она не возражала, и лишь, блаженно закрывала глаза. Так-же неторопливо он положил её на диван. Медленно раздевая, он с упоением целовал каждый кусочек её тела, освобожденный от одежды. Наконец, сняв с неё всё, он целовал ноги, каждый пальчик в отдельности. Она, слегка, постанывала. Он долго и с наслаждением ласкал её. Она, уже, не однократно впадала в забытье, содрогаясь всем телом, извиваясь и приподымаясь, целуя его руки, грудь, губы, глаза… Ласкала его всего. Он с трудом сдерживал рвущийся наружу, еле сдерживаемый звериный рёв…Утомлённые они впали в глубокое забытье. Но он резко очнулся, вспомнив что теряет её и снова страсно прижал к себе это покорное, такое манящее, тело.Возбуждение нахлынуло на него с ещё большей силой. Она с приоткрытыми глазами тянула к нему свои тонкие белые руки, отвечая взаимностью на каждое его желание.Он долго был нежно-неистов. Казалось ещё мгновение, и он вдавит её воздушное тело в плоскость дивана.После этого сладкого истязания сон поглотил их надолго.
Евгения проснулась, когда яркая луна осветила всю комнату. С трудом высвобождаясь из-под крепко спящего Михаила, она встала, включила свет и присела на край дивана, залюбовавшись большим красивым телом молодого мужчины. Он спал, по – детски мило запрокинув одну руку за голову, а другая, с красивыми пальцами, лежала поперёк кровати, как бы призывая обратно прилечь. Евгения поцеловала его в мягкие нежные губы и накинув пеньюар, вышла из комнаты.
Он проснулся, когда она накрывала на стол. Она в нарядном платье, тщательно причёсанная, подняла на него глаза, ставшие ещё более выразительными от сладострастных тёмных впадинок под ними и тихо сказала:
— Вставай, мой милый! Будем ужинать и пить шампанское. Наш праздник продолжается.
— Как вкусно пахнет жаркое…Родная моя,ты ведь передумала уезжать, не так-ли? И поцеловав её — вышел.
Он вернулся в комнату Евгении посвежевший, в белой рубашке, с растёгнутой верхней пуговицей. Евгения закончила сервировку стола и зажгла толстую свечу посередине.Они поставили стулья рядом, чтоб касаться друг друга. Он открыл шампанское, налил в бокалы и попросил слово:
— Позвольте мне, прошу Вас, сказать первому?
Она подняла на него свой жгучий взгляд и с улыбкой одобрительно кивнула.Он вышел на середину комнаты и стал читать:

Хоть нет надежды мне любить, хоть тщетно я тобой прельщаюсь
Но страсть не можно истребить, хоть истребляти я стараюсь.
Ах, нет! На то довольно сил!Твой взор мне больше жизни мил!
Чем больше мне жалеть тебя судьбина наша запрещает,
Тем более твой взор любя моя горячность возрастает,

Тем больше рушится покой, тем больше я прельщён тобой.
С судьбой я мысли соглашал.Тебя я долго удалялся,
Но тем любовь лишь умножал, и ей противяся, терзался.
Хоть нет надежды никакой, однако, ввек пребуду твой.

Любезная! То знаю я, что ввек тобой любим не буду,
Но сколь продлится жизнь моя, тебя, драгая не забуду!
Хоть тщетно взор тобой прельщён, я для тебя на свет рождён.

Он подошел ближе к столу и крепко,до посинения пальцев, сжал спинку стула, чтоб она не увидела дрожащих рук. Глаза его, молящие о пощаде и наполненные слезами, были устремлены на неё. Растроганная древней поэзией Фета,она жадно смотрела на него, приглашая сесть рядом.Он тяжело сел и выдохнул:
— Фу-у-у-у.
Она обняла его за шею и поцеловала длительным поцелуем. Он молча посадил её к себе на колени. Обняв друг друга они сидели, вслушиваясь в биение сердец. Затем, она поднялась и медленно пройдясь по комнате, сложив руки ладонями вместе, сказала:
— Мой дорогой! Что я могу сказать тебе в своё оправдание? Лучше прочту тебе эти стихи, которые,я надеюсь, объяснят состояние моей мятежной души:

Ищу я в этом мире сочетанья,
Прекрасного и вечного. Вдали-
Я вижу ночь, пески среди молчанья
И звёздный свет над сумраком земли.

Как письмена мерцают в тверди синей
Плеяды: Вега, Марс и Орион.
Люблю я их теченье над пустыней
И тайный смысл их царственных имён.

И не забыть мне этой ночи звёздной,
Когда весь мир любила я одна!
Пусть я живу мечтою бесполезной,
Туманной и обманчивой мечтой.

Ищу я в этом мире сочетанья ,
Прекрасного и тайного, как сон,
Люблю его за счастие слиянья
В одной любви с любовью всех времён…

Он подошел и поцеловал ей руку. Так и оставшись стоять перед нею, поглаживая её запястье, волнуясь он заговорил:
— Благодарю Вас! Благодарю за всё, что Вы мне так щедро подарили. За то счастье , которое я испытываю рядом с Вами! Сколько буду жить, столько буду благодарен Вам за всё это. Я могу покляться: ни одна женщина, никогда не сможет затмить Вас для меня…. Я люблю Вас! Но эти слова слишком слабы, чтоб выразить все те чувства, которыке я к Вам питаю. Не смею более просить Вас не уезжать. Кто я? Что я такое, чтоб позволять это себе? Хотя моя душа умоляет Вас об этом. Хочу лишь иметь надежду, что иногда Вы обо мне вспомните, так, по-доброму, без упрёка и презрения. Я-же , смею Вас заверить, что главное место в моём сердце будет принадлежать всегда Вам, но не мне или кому-то другому…
Задохнувшись, он отошел к окну.
— Сядьте за стол, мой дорогой. Давайте, продолжим, всё-таки наш грустный праздник.Шампанское ждёт нас, а жаркое уже остыло.
Он сел за стол с виноватой улыбкой.
— Давайте, напьёмся! Напьёмся так, чтоб нам стало весело и хорошо. Я желаю,чтоб твоя грусть по мне осталась светлой и весёлой.
Михаил постепенно приходил в себя. Не отрываясь, смотрел на желанное лицо, с трудом понимая рассказываемые ею смешные истории и, хмелея, смеялся уже невпопад.
— Скажите, Вы можете себе представить,как бы Вы оказались в сугробе по пояс, головой вниз? Один знакомый, однажды, после бала, вызвался проводить меня домой.Ехали мы на извозчике. И этот знакомый, прапорщик Ольшанский, стоял передо мной и читал стихи. Извозчик ехал быстро и на очередном повороте, мой провожатый выпал из повозки. Когда я обернулась, то увидела только его ноги, торчащие из сугроба и бегущие бегом. Извозчик поспешил освободить его,а в знак благодарности от прапорщика, он получил оплеуху…
Она смеялась и была необычно румяной от шампанского.
— Простите! Всегда от выпитого меня клонит в сон. Скажите, когда Вы уезжаете?
— Завтра, в 12 дня.
— Вы позволите проводить Вас до вагона?
— Да, конечно! Будет, видимо, ещё несколько моих друзей. Я люблю, когда меня провожают и встречают.
— Уже поздно. Наверное, Вам надо собраться и выспаться перед дорогой? Позвольте мне откланяться? Вы,даже, представить себе не можете, как я благодарен Вам за сегоднешний вечер. Могу быть чем-нибудь полезен?
— О, благодарю! Ничего не нужно. Мои друзья организуют отправку моего багажа, когда я сообщу им адрес. А сейчас я еду на легке.
Она поднялась со стула, прильнула к его груди, обняла за шею и подставила губы для поцелуя. Затем тихонько открыла дверь и пожелала спокойной ночи.
Дома он лёг и мгновенно уснул.Ему снился поезд со свистящим и щипящим паровозом. То он едет в этом поезде и, обнаружив что проехал нужную станцию, долго пытается выпрыгнуть из вагона на ходу, давно уже выбросив чемодан. Выпрыгнув, долго куда-то летит с замиранием сердца.То, вдруг, опаздывает на этот поезд и долго бежит следом. Но ноги как деревянные, не слушаюся, и он отстаёт от этого поезда, а злочастный чемодан уезжает. То этот дымящий и шипящий поезд летит прямо на него. Куда бы он не убегал, паровоз за ним по пятам.
Михаил закричал и проснулся. Он был так рад, что всё это неправда, что дажевесело улыбнулся и засунул голову под подушку. Мать сидела на кровати и смотрела на сына. Отца не было.
— Что, сынку, сон приснился?
— Ой, мама, приснился, приснился.Да такой страшный! Всю ночь промучался, думал погубит он меня.
— Да, кто же это такой?
— Ой, мама! Страшнее зверя не бывает. Паровоз, мама! То я его догонял, то он меня. И так всю ночь.
— А, сынку, кому спится, тому и снится.Тем приятнее пробуждение.
Михаил лежал и думал:
— «Да, знала бы ты мама, какой невесёлый день у меня сегодня. Не знаю как и проститься с нею. Хватит-ли моих сил? Господи, как жаль что она покидает меня! Но, если подумать с другой стороны? Ведь, у нашей любви нет будущего….
Последняя фраза засела в голове, постоянно повторяясь: «…У нашей любви нет будущего…»

Глава 22

Было ещё рано, не было и девяти. Михаил оделся, решив съездить в редакцию, а на обратном пути зайти на рынок, чтоб купить цветы.
В редакции было шумно и, как всегда, суматошно. Сновали репортёры и беспрестанно звонил телефон. То одни, то другие вскакивали из-за стола, отрываясь от писанины или оживлённого разговора, подбегали к телефону и громко кричали в трубку:
— Что, что? Какое опровержение? Наши люди основывают свои статьи, только, на достоверных фактах! Как? Хорошо, наш человек будет у Вас и разберётся на месте…
Опять звонок.
— Откуда? С Южно-русского машиностроительнлого завода? Рабочие волнения? Когда начинается забастовка? Будем! Непременно будем!…
— Простите, не расслышал…Убийство? Звоните в жандармерию немедленно! Ах, Вы из жандармерии звоните? С кем имею честь? Прошу прощения, господин Вышгородский, не признал Вас сразу. Будем, непременно…
Войдя в редакцию, Михаил направился к столу своего приятеля, Вадима Каштанова, к стройному юноше лет двадцати пяти, красивому брюнету с зеленоватыми глазами и с усиками, лихо закрученными кверху, одетому по последней моде – в сюртук с жилетом. Вадим, приветливо улыбаясь, поднялся из-за стола навстречу Михаилу, протягивая руку и поправляя галстук:
— Ааа… Здравствуйте, коллега! Как поживаем? О чем пишем?
— Здравствуйте, Вадим! Рад Вас приветствовать. Пишу о художественно-промышленном музее. В наше время так много открытий и изобретений, что пока восторгаешься очередным изобретением, глядь – оно уже и не последне в ряду. В интересное время живём, не правда-ли?
— Да, вполне с Вами согласен. Какая мощь кругом!Взять, например, завод «Арсенал», или Машиностроительный завод… А Южнорусский машиностроительный – это-ли не гордость современника? Я уже не говорю о фабриках, растущих как грибы.Постепенно, как золотой паутиной, опутывается наш Киев электричеством, телефонными проводами, водопроводом, канализацией…Да, друг мой, знаете-ли Вы главную новость нашей редакции?…Евгения покидает нас! Единственная в редакции женщина, ненаглядная красавица наша уезжает в столицу. Тесно ей, видите-ли, стало в Киеве. Размаха хочет…Может и правильно делает. С её умом и обаянием – там она найдёт себе лучшее применение.Да…Редкая женщина. Просто удивительное сочетание ума и красоты. Сейчас она общается с редактором, выслушивает советы и напутствия, вместо того, чтоб порадовать нас, здесь сидящих, напоследок своим обаятельным присутствием…
Михаил сидел отведя влажные глаза в сторону и думал:
— «Знал бы ты, дорогой дружище, как режут сердце твои слова… Господи! Дай мне силы выдержать всё это! Она уезжает…Конец…Конец всему. Утром я проснусь и вспомню, что она не здесь, а недосягаемо далеко. Как скучна и однообразна, теперь, будет моя жизнь. Увижу-ли её еще когда-нибудь?..»
Открылась дверь кабинета и в сопровождении редактора вышла улыбающаяся Евгения. Редактор Пихно, стоя позади её, сказал:
— Господа! Позвольте вашего внимания для экстренного и совершенно безрадостного сообщения!…Сегодня нас покидает наша несравненная, обаятельнейшая из женщин, гордость нашей редакции – Евгения Облонская. Я искренне грущу и сожалею об этом. Позвольте, наша дорогая, выразить Вам огромную благодарность за великий вклад в наше общее дело, за огромную работу, которую Вы проделали в газете «Киевлянин»! Ваши сообщения всегда были новы и свежи, статьи захватывающи и глубоко профессиональны. Прошу Вас, примите мои самые наилучшие пожелания: счастья, здоровья, вечной красоты и молодости, успехов везде и во всём. Благодарю Вас сердечно, дорогая, и прощайте!
И Дмитрий Иванович надолго припал к руке Евгении. Все присутствующие бурно аплодировали и высказывали свои пожелания. Михаил стоял сбоку от Евгении и сзади всех присутствующих, безвольно опустив руки. Он не отрывал взгляда от любимого лица. Наконец, она заметила его и задержала свой улыбающийся взгляд на нём. Но её тут-же отвлекли для очередных пожеланий. Он не мог больше вынести всё это и резко ушел.
Было, ещё только, утро. На площади Богдана Хмельницкого били колокола на Софиевском соборе. Михаил поднялся с Крещатика по Прорезной к Золотым воротам и повернул направо по Владимирской, шагая бессознательно, не поднимая глаз. Шел он быстро, заложив руки за спину. Поравнявшись с Софиевским собором, он поднял глаза на колокольню и остановился, слушая звон колоколов и глядя на небо. Белые облака летели мимо так быстро, что казалось — золотой купол, увенчанный крестом, падает вправо, прямо на Богдана Хмельницкого, восседавшего с булавой на своём вечном коне. А Богдан, в свою очередь, замахнулся булавой на Софию, приказывая ей не падать.
Михаил остановился и усмехнулся своему открытию. Поравнявшись с главными воротами собора, он не колеблясь, вошел во внутрь. Служба кончилась. Небольшая толпа женщин вышла из церкви. Служители сновали по паперти, завершая свои дела. Михаил снял шляпу, перекрестился и медленно пошел вдоль иконостаса, останавливаясь и крестясь у каждого святого лика. Затем, он не спеша вышел на середину и долго смотрел на святые росписи под куполом.Уходя, он перекрестился широким крестом у выхода и вышел на улицу.
Мимо по булыжнику грохотали брички и тарантасы.Внизу, на Крещатике, громко скрежетал по рельсам трамвай. Михаил посмотрел на карманные часы и пошел обратно вниз по скользким, смоченным дождём булыжникам, едва удерживаясь на ногах.
Приехав на железнодорожный вокзал и выйдя на перрон, он издали увидел, что у вагона стоит Евгения в кругу провожающих, среди которых незнакомые Михаилу шикарные дамы и элегантные мужчины. Михаил с букетом роз направился к ней:
— Вот , примите на дорогу, прошу Вас!
Евгения, возбуждённая провожатыми, сказала:
— Господа, позвольте представить Вам моего большого друга и коллегу по работе, журналиста Михаила Атлантова.
Быстро сказала она, перекрикивая гудок паравоза. Станционный смотритель по рупору объявил:
— Господа, поезд отправляется! Прошу отъезжающих занять свои места в вагонах!
Евгения встала на ступеньку, держась за поручни и обернувшись произнесла:
— Счастливо оставаться, мои дорогие! Я вас всех люблю! До свидания!
Она подошла к окну и послала всем провожающим элегантный воздушный поцелуй. Заметив, что Михаила среди них уже нет,подумала:
— «Бедняжка, наверное плачет где нибудь за столбом.»
Поезд набирал скорость. Провожающие скрылись из виду и она с грустью вошла в своё купэ. Скинув перчатки, она присела у столика и взяла розы в руки, собираясь поставить их в закреплённую вазу у окна. В дверь постучали и она подумала:
— «Ну вот, уже и проводник пришел» и спокойно, не оборачиваясь , произнесла: «Входите!» Но в двери появился раскрасневшийся Михаил и впился в неё молящим взглядом:
— Прошу Вас, ради Бога, простите мне мою вольность! Я не знаю, что делаю. Но я не мог отказать себе ещё раз увидеть Вас.Умоляю, простите.
Протягивая к нему руки и растеренно улыбаясь, она ответила:
— Но, как вы здесь оказались?
— Я набрался смелости и проскочил мимо проводника в соседний вагон. Он, кажется , спросил меня,что я там забыл? Я ответил , что забыл там всё, что у меня было. И вот я здесь.Не волнуйтесь, прошу Вас, я сойду на следующей станции, в Дарнице.Позвольте мне побыть с Вами. Умоляю не гоните!
— О! Нет, нет!Я не гоню Вас. Присаживайтесь.
Она указала на место рядом. Он сел , взял её ладони и приложил к своим воспалённым губам.
— Как хорошо! Только ради этого прикосновения стоит жить вечно! Дорогая, что я буду делать без Вас? Как жить? Вы — это всё что у меня было, есть и будет.Я люблю Вас до самозабвения! Знаю, для Вас это всё пустое. Да и правильно! Что я такое? Я ничем не могу Вам быть полезен в жизни..
Она медленно высвободила свои руки и прикрыла его рот ладонью:
— Не надо,мой милый! Прошу,не говори так. Да, я свободна, но ведь не из дерева-же сделана! Ты даже представить себе не можешь, что происходит в моей душе! Да, Да!Не смотри так на меня! Да, я боюсь увлечься! Но я не имею на это никакого права. Во – первых, потому что я ещё замужем. Во-вторых, я должна быть свободна, всилу своего необузданного духа. В третьих, и что самое главное, я старше тебя намного. Молчи! Прошу тебя. Может быть, впервые в жизни я позволила себе одуматься и принять правильное решение. Да! Меня несёт туда неведомая сила! Но почему? Может быть, даже, и из-за тебя тоже…Может быть..
— Позвольте мне поцеловать Вас!
Тихо произнёс Михаил.Она повернулась и упала в его объятия. Они слились в долгом жадном поцелуе, обильно поливая слезами друг друга…
А за окном искрился голубой от неба Днепр. Купола Киево-Печерской лавры горели ярким золотым огнём, среди желтеющего пурпурного леса. По реке тянулись бесчисленные плоты, баржи, рыбацкие лодки, маленькие и большие белоснежные пассажирские параходы… Они сидели молча и смотрели в окно.
— «Чуден Днепр при тихой погоде…» Как тут не вспомнить слова Гоголя.
Прощай мой прекрасный Киев! Всё у меня здесь было хорошо. Дай Бог, чтоб и дальше так было.
Она спохватилась:
— Милый мой, скоро Дарница! Я думаю, не стоит тебе дальше ехать. Трудно будет возвращяться. Давай простимся, и со светлой радостью, потом, будем думать друг о друге.
Он поднялся. Поезд тормозил, подъезжая к станции. Она проводила его до выхода, обняла и поцеловала.Он спрыгнул со ступенек вагона, а она подошла к окну.
Сновали толстые бабы с корзинами, бородатые мужики с мешками, пузатые купцы с чемоданами, гимназисты в синих фуражках, гимназистки в длинных юбках. Степенно шел врач с саквояжем. Парил элегантный в белом цилиндре, кашне и перчатках-франт, похожий на актёра…
Но Михаил ничего этого не видел. Он искал глазами окно, которое отделяло его от любимого лица. Евгения стояла, положив ладонь на стекло. Они молча смотрели в глаза друг другу. Ничего, уже, не нужно было говорить. Все, уже, было сказано. Каждый из них, теперь, старался запечатлить в памяти дорогие черты, как можно надольше. Михаил стоял у окна на перроне и гладил её ладонь через стекло. Они молча смотрели друг на друга. Поезд тронулся, Михаил двинулся вслед за окном. Евгения взмахнула рукой и исчезла в ослеплённом солнцем окне. Он остановился и, заложив руки за спину, долго смотрел вслед ушедшему поезду, стоя уже на давно опустевшем перроне, пока не дошло до его сознания, что поезда уже нет и людей вокруг тоже, а он стоит один.
— «Надо пройтись пешком. Только это меня может возвратить к жизни…Раскис. Руки опустились. Нет, так не надо…»
И вот, Михаил Атлантов, элегантно одетый, в белом кашнэ и в цилиндре, идёт по грязной рабочей Дарнице, мимо паравозного дэпо. Чумазые рабочие, устало передвигаясь, чего-то опасаясь, боятся, даже, взглянуть на элегантного господина,негромко переругиваются между собой. Всё кругом в мазуте и копоти. Невольно подумалось:
— «Наверное, и дома у этих людей, тоже, черно от мазута. Бедные, бедные люди! Так и зачахнут они в этой черноте. А, может быть им, ничего другого и не нужно? Может быть, всё это их устраивает? Старая рабочая Дарница! Да. Вот трудом этих людей мы приыкли пользоватья, не задумываясь над тем, чего им это стоит… А вот ткацкая фабрика. Какие измученные лица у этих снующих женщин! Неужели после такой работы у них ещё есть силы для любви? Да, существует-ли у них это чувство? Может быть они и женятся так-же машинально, как работают?..Эк! Куда хватил! Сам-то ты откуда вылез, не из такой-ли семьи? Быстро ты забывать стал! Видите-ли, университет, редакция, любовь со светской женщиной — и уже всё сразу забыл?»
А внутренний голос говорил ему:
— «Ну и правильно, что забыл! Нечего там и помнить – нужда да голод только. Что хорошего видели твои родители? Так и состарились в безрадости и злыднях. Хоть ты тянись к свету!»
Он пришел домой в сумерках. В комнате темно. Михаил зажег свечу и тихо разделся. На своей кровати заворочался отец, зло ворча:
— Хоть бы ты уже женился, что-ли? Всё ходишь тут да ходишь. Покоя от тебя нет! Только уснёшь – на тебе! Ты пришел и будишь.
Нервно говорил отец, лежа отвернувшись к стенке. Варвара молча машет руками сыну, чтоб загасил свет. Михаил в темноте лёг на свою постель и задумался:
— «Что делать? Куда деваться? Неужели моим старикам без меня лучше? Они явно не рады мне. Только и ждут, чтоб я куда-нибудь исчез…Ну, ничего, скоро я заработаю и куплю маленький домик, где у каждого будет своя комната…»
Так размышлял он, а из коридора доносились знакомые звуки:
-Я всё-о-о-о вижу!
-Сейчас, Славочка! Одн…у мин…чку, Славочка!
— Ой, Дарья-Дарья! Нет у тебя ума!
-Ну, как дела, плод любви несчастной?
-Чем так мучиться – лучше умереть…

Глава 23

Яков Иванович, когда ему позволяло здоровье, выходил прогуляться по улицам. Шел он важно, ни на кого не гладя, слегка прихрамывая и опираясь на палку. Теперь на нём была, уже, другая шинель, но тоже солдатская, поновее, купленная на блошином рынке у отставного солдата, который после рекрутства не нашел себе достойного применения и, теперь, пропил всё, даже шинель. Яков Иванович долго спорил с ним на военные темы, укорял за недостойное поведение но шинель, всё-таки, купил. Теперь новая шинель, обычно, висела на гвозде у двери, а старой он, как и раньше, укрывался когда спал. Выходил из дому он, обычно, за папиросами или за газетой, делая большой круг, чтоб посидеть в парке. Там он находил собеседников, наговорившись и наспорившись с которыми до хрипоты, приходил домой удовлетворённый и молчаливый. Да и собеседников дома у него не было. Варвара могла, только, слушать и плакать, приговаривая когда Яков сильно распалялся:
— Свят, свят, свят!…
Всё это выводило его из себя ещё больше и, плюнув со злости на пол, он уходил на улицу опять. Михаил мало бывал дома, да и не хотел Яков с ним разговаривать, потому что, сын всегда с ним соглашался, никогда не перечил, дабы не навлечь на себя гнев отца. Привычка с детства, а может и черта характера, унаследованная от матери.
Вот и сейчас, на скамейках сидели старики с палочками и громко спорили, перекрикивая друг друга. Яков Иванович, разъярённый спором, не выдержал, резко поднялся, плюнул на землю и, с яростью опираясь на палку, направился домой, продолжая спорить и размахивать руками, уже, с самим собой. Даже, когда входил уже домой, продолжал в том-же духе. Варвара спросонок вскочила и начала креститься:
— Свят, свят, свят…Господи прости и помилуй!
А Яков Иванович громогласно продолжал:
— Ишь ты! Наши в гору пошли! Гляди ты, и Университет закончил! И в писатели заделался! Это кто-же ему помог? Неужто у самого ума на всё хватило? Лишь бы не работать! Всё легкой жизни ищет. Ничего! Вот посмотрим ещё, когда жареный петух тебя в одно место клюнет! Вот увидим тогда, кто прав, а кто виноват! Франтом заделался! В котелке ходит, поглядите на него люди добрые, это –ли не сын Атлантова Якова Ивановича ! Бездельник-он и есть бездельник!
Со злостью загасив окурок в консервную банку, он резко встал с табуретки, плюнул на пол, лег на свою кровать и отвернулся к стенке, не обращая внимания на плачущую Варвару.

Прошло какое-то время и Варвара осмелилась спросить у мужа, после нескольких попыток открыть рот:
— А что, Яша, может съездить бы мне к Катерине, посмотреть как она там живёт? Да и внука хотелось бы увидеть…А?
Муж молчал и она просияла лицом, получив молчаливое согласие.

Днём, среди высоких деревьев лесничества ехал экипаж, в котором сидела Варвара. На крылечко выбежала Катерина и начала голосить:
— Ой, мама! Да что ты так редко меня навещаешь?Забыли вы меня все совсем!
Катерина с плачем упала на плечо матери и продолжила:
— Проходи, проходи!Ничего про меня не знаете и знать не хотите! Может , мне трудно совсем?
В комнате раздался плачь новорождённого ребёнка. Варвара направилась туда. Поперёк скамьи в столовой лежала совсем маленькая,еще красная девочка. Рядом стоял симпатичный мальчик, лет пяти. Его белые локоны кольцами спадали на плечи.
— Вот, мама, у тебя ещё и внучка появилась, Лена.А вы там ничего не знаете! И Мише до меня дела нет! В детстве так за мной хвостом бегал , а теперь важный стал и сестра не нужна. Хоть бы помог немного!
И Катерина громко заплакала. Варвара растерянно смотрела на детей. Мальчик стоял в разорванных штанишках и, не моргая, глядел на гостью. Девочка закатывалась плачем на рваной застираной пелёнке. Варвара отдала узелок с гостинцами мальчику и присела возле внучки, пытаясь запеленать её. Катерина выхватила узелок у сынаа и сердито прикрикнула:
— Дай сюда, всё теперь раскрошишь! Не одному тебе дадено!
Дениска заплакал грубым голосом, пытаясь отнять свой подарок у матри.
— Полно, Катерина, отдай ты ему! А… где Петро, на работе? Всё тут в лесничестве работает?
Малютка притихла у бабушки на руках.
— Господи, да тебе что Миша ничего не рассказывал? Ну да, конечно! Ему теперь не важно,что тут у меня происходит. Да… нету никакого тут Петра! В деревне своей он давным-давно живёт да пьёт!
Зло кричала Катерина. Варвара перевела испуганные глаза на малютку:
— А…этот-то ребёнок от кого?.. И давно Петро здесь не живёт?
— Давно… Да, приезжает иногда. То мешок картошки привезёт, то курицу. А как же, это всё ведь его дети! Должен помогать!
С грохотом распахнулась входная дверь и вошел Костя. В два прыжка оказавшись возле Катерины, он облапал её крепкими руками и прильнул к губам с долгим поцелуем. Она вырвалась из его рук и не очень сердито с улыбкой закричала:
— Опомнись, ну что ты делаешь?Не одни мы. Не видишь, мама моя приехала?Где ты уже выпил опять?
Костя заметил Варвару и повернулся к ней:
— Здравствуй, бабка! Как поживаешь? Без бутылки, поди, пожаловала? На «сухую» с внучкой знакомишься? А Мишка где? Неужели не приехал?
Варвара, почти без памяти, таращила на него ничего не понимающие глаза.
— Ну, что ты перепугалась? Это старший сын Петра, Костя. Пасынок мой. Любит мачеху. На моей свадьбе он, ещё, подростком был. А теперь, у мачехи, гляди какой бугай вымахал.
Костя выглядел возмужавшим, похорошевшим и румяным. Он снял с себя модное пальто, по-хозяйски повесил на вешалку и направился в спальню.
Варвара издала горлом какой–то петушиный звук, затем, сделав глубокий вдох, спросила:
— Так этот-то что, здесь живёт? С тобой остался? Петро в деревне, а этот тут?
— Куда ему деваться? В деревню , чтоль, за отцом ехать? Так не ладят они меж собой. Побил он отца и выгнал отсюда.
Варвара перевела испуганный взгляд на внучку. Лена таращила младенческие глазки на бабушку и заплетала свои пальчики. Бабушка осторожно положила ребёнка на лавку и медленно поплелась на улицу, держась за сердце. Катерина шла сзади и говорила:
— Ой, да ты, мама, хоть не подумай чего–нибудь!Чего ты вся расстроилась? Идём в дом, чай будем пить с твоими гостинцами.
— А Денис-то на кого похож, белый весь?
— Ну что ты, мама, её богу? На кого дети похожи бывают? Только на своих родителей! Вырастет –потемнеет!
Варвара медленно шла на перекрёсток. Бледная, исхудавшая Катерина тащилась следом и плакала:
— . Вернись.Пойдём в дом. Никогда не приезжаешь и теперь уходишь. Пусть хоть Миша приедет, может немного денег даст. Бедствуем мы . В доме хлеба ни куска нет.
Варвара ушла молча, не останавливаясь. Катерина, слыша рёв своих детей, вытирая слёзы, пошла домой.

Глава 24

— А, здравствуйте коллега! Как дела? Присаживайтесь.
Засыпая вопросами Михаила, Вадим по-обыкновению оставив писанину, вышел из-за стола и протянул руку для приветствия.
— Всё хорошо, дружище! Жизнь прекрасна и удивительна. Только успевай удивляться.
Ответил Михаил, вежливо пожимая запястье Вадима и присаживаясь возле его стола.
— Вы уже слышали о покушении на нашего генерал- губернатора?
— Нет, что Вы? Впервые слышу! Уже известны подробности?
— Пока нет. Редактор пока ещё никому не поручал эту тему. Ждём его распоряжений с минуты на минуту.Позвольте поинтерисоваться, мой друг, если не секрет, как Вы проводите свой досуг? Я думаю, у Вас тоже бывает свободное время? Чем занимаетесь?
— Да, ничем особенным. Люблю читать. Прозу люблю, поэзию. На бегах не бывал, хотя с интересом отношусь к этому делу. В карты ещё не научился, но думаю, что всё впереди,научусь. Слышал тут в разговоре о мужских клубах. Думаю, это интересно…
Несколько небрежно разглагольствовал Михаил.
— Какая прелесть! Я во всём этом, пока, особо тоже не преуспел.Может быть, начнём осваивать эти жизненно-необходимые уроки вместе?
С лукавой усмешкой сказал Вадим и продолжал:
— Да кстати, у одних моих знакомых по субботам принято устраивать вечера. Очень приятный дом. Там собирается много интересных людей и, что мне импонирует, там нет особой программы.Каждый сам себе может выбирать развлечение: будь то беседа с интересными людьми, или карточный стол, или танцы. Идёмте вместе!Думаю, Вам понравится!
— О! Благодарю Вас! С удовольствием!
Оживился Михаил. Он хотел добавить что-то ещё но в этот момент вошел редактор Пихно. Сняв шляпу и отряхивая её от дождя , он сказал:
— Приветствую вас, господа!
Он обвел взглядом присуствующих и обратился к Михаилу:
— Господин Атлантов, я хотел бы с вами поговорить. Если Вам будет угодно, прошу пройти в мой кабинет.
— Всегда к Вашим услугам, Дмитрий Иванович.
Михаил живо, с готовностью поднялся и последовал за редактором.
В кабинете редактора, в углу стояли два маленьких диванчика и небольшой чайный стол. На всю длину кабинета протянулся полированый стол для заседаний с витыми деревянными стульями. Причесываясь, Дмитрий Иванович сказал:
— Прошу Вас, присаживайтесь вот здесь, на диване. Наша беседа, с Вашего позволения, будет неофициальной…Позвольте поинтересоваться, Вы уже закончили своё образование?
— Да, господин редактор, я защитился два месяца назад.
— Поздравляю от всей души!
Редактор энергично потряс руку Михаила и продолжил:
— Всякое образование тогда становится полным, когда оно дополняется ещё и житейскими университетами, не так-ли, мой друг?
— Да, г-н редактор!
— Вы знаете, что нас покинула наш штатный корреспондент Облонская?
— Да, конечно-же, я в курсе.
— Я долго думал кому предложить её перо… Долго думал не потому, что у нас нет достойных грамотных работников а потому, что их много. Мой выбор пал на Вас…Почему? Мне импонирует Ваша напористость в становлении личности и работе. Интуитивно я чувствую в Вас перспективного человека. Вы скромны, но сильны духом. Это видно из Ваших материалов, предоставляемых в нашу газету. Вы разделяете с нами взгляды на происходящее вокруг. Я вижу в Вас нашего человека.
Михаил, уже, давно поднялся с места и, повторяя слова признательности, стоял перед редактором, продолжающим беседу :
— А теперь позвольте поинтересоваться – совпадает-ли моё желание с Вашим?
— Благодарю Вас, господин редактор! Своим доверием и предложением Вы оказали мне большую честь! Я – согласен и от всей души благодарю Вас! Постараюсь приложить все силы, чтоб оправдать Ваше доверие! Вам не придётся краснеть за меня – уверяю Вас!
— Присаживайтесь, пожалуйста! Г-жа Облонская вела у нас иногороднюю рубрику. Сможете-ли Вы выезжать в командировки по заданиям редакции в любое время, когда этого потребуют дела? Не связаны-ли Вы семейными обстоятельствами?
— Благодарю Вас, г-н редактор! Я не настолько стеснён семейными обстоятельствами, чтоб не мог ездить в командировки.
— Ну, вот и прекрасно! Вот и договорились. Я очень рад видеть в Вас своего помощника. Если почувствуете необходимость в помощи, поддержке или совете – прошу Вас,не стесняйтесь, заходите ко мне в любое время. Я к Вашим услугам…
После небольшой паузы редактор продолжил:
— От слов переходим к делу. Я хотел бы поручить Вам разобраться и прокоментировать одно происшестиве. Вы информированы о покушении на киевского генерал-губернатора?
— Да но, ровно настолько, что этот факт имел место. Подробностей не знаю.
— Так вот. В тюремной больнице сейчас находится обвиняемая в этом покушении. Совсем юная девица, некая Фейга Хаимовна Ройд. Постарайтесь поговорить с нею и со следователем по этому делу.
Редактор поднялся и, пожимая руку Михаилу, сказал:
— Желаю успехов на новом поприще. Благодарю Вас за согласие работать со мной. О результатах сегодняшнего задания прошу доложить послезавтра.
Михаил вышел от редактора и, попрощавшись с Вадимом, спешно ушел.

Он шелпо дождливому и ветренному Крещатику под зонтом, с поднятым воротником и размышлял:
— «Как жаль,что нет тебя, моя Евгения! Не с кем поделиться…А впрочем , правду говорят, что нет худа без добра. Ведь, еслиб ты была здесь, я может быть, и не имел бы сегодняшнего предложения? Прости меня,дорогая, за эти грешные мысли. Жизнь диктует свои правила, а мы должны их только прилежно заучивать… Как плохо без тебя! Ты увезла с собой лучшую мою половину.Где и в чём теперь найти мне успокоение? Ничто не может заменить мне, даже, маленькую часть тебя…Где ты сейчас? Думаешь-ли ты обо мне, хоть, иногда?..»
Варвара не легла спать сегодня в своё обычное время – в сумерках. Она сидела на кухне и ждала сына.
Михаил вошелв коридор своей квартиры и увидел мать, сидящей на кухне.
— Всё в порядке, мама? Что-то ты не легла сегодня спать одновременно с курами? Что-нибудь случилось?
— Ой, сынку! Не сплю и не хочется. Жду тебя, чтобы поговорить здесь. Отец уже спит. Скажи ты мне, сынку, что у Катерины делается?Когда ты был у неё в последний раз?
— Давно я, мама не был у неё. Надо съездит, но я сейчас очень занят по работе. А что, там что-нибудь случилось?
— Я, сынку, ездила к ней сегодня, да так расстроилась там,что чуть не умерла. Дети у неё прибавляются, а мужа нет.В деревне он живёт давно, а она недавно дочку родила.
— Да что ты мама! Дочку? Как назвала?
— Ой, сынку, я столько там пережила, что и про имя забыла спросить. Маленькая совсем, хорошая такая. Я её на руках держала.Плачет громко!
-Ну вот, внучка у тебя теперь есть, а у меня племянница!
Михаил шутил, чтоб успокоить мать. Он помнил, что Катерина говорила про беременность, когда был там. Варвара, вытирая обильные слёзы, продолжала:
— А Денис-то белявый, в кого удался? Ни в мать, ни в отца. Красивый, крепкий такой, а стоит в рваных штанишках. Дрался с матерью из-за моих гостинцев, бублики да леденцы я ему привезла, а она их у него отняла, чтоб меня с ними чаем напоить.Он так громко плакал! А девочка-то лежит на старой рваной пелёнке…
Варвара громко всхлипнула, вытирая слёзы, льющиеся ручьём.
— Сынку, может ты бы денег ей дал немного? Худо, бедно у неё там…- И мать расплакалась на взрыд.
— И ещё хочу у тебя спросить, почему там живёт этот нехристь, сын Петра? Весь раздобрел, разодет с иголки. Пришел откуда-то и давай Катерину лапать да целовать. Что происходит там, Мишенька, скажи ты мне, бестолковой?
Михаил перестал шутить и грустно ответил:
— Видел я всё это, мама, у неё…Девочку только не видел и не знал, что родила, но знал, что она беременна.Что там на самом деле , мама, не знает никто, кроме Катерины.Остаётся только догадываться.Непутёвая она у нас. Ты помнишь, мама, какие женихи вокруг неё увивались?А она выбрала Петра…И теперь там этот негодяй и хам поселился и живёт.И не кается она, мама, не сознаётся ни в чём! Всё отрицает, думает – одни дураки кругом,не догадываются. Бедствует, говоришь? Наверное, все деньги на бугая потратила.Хам он и нехристь, ты права. Меня Мишкой называет. Но я не хочу,даже, на него и обижаться.Я знаю, что каждое ничтожество мстит за своё ничтожество. Бог с ним… Хорошо мама, я пошлю ей денег по почте. Ехать туда я не имею ни времени, ни желания. А с племяницей познакомлюсь позже. Не плачь, ложись спать.Пусть сама разбирается со своей жизнью!
— Он, сынку, он истинный хам! Спросил меня:«Как дела , бабка? Водки привезла?»
— Вот, негодяй! Сам никто и ничто,а людей не уважает.
Они легли спать и долго ещё ворочились и вздыхали, каждый на своей постели.
Глава 25

Городская Управа. Атлантов постучался в дверь, на которой написано: Кабинет №23. Из-за двери послышалось:
— Войдите!
Атлантов вошел и сказал:
— Господин следователь, я из редакции газеты «Киевлянин», Михаил Яковлевич Атлантов.
Навстречу из-за стола поднялся человек невысокого роста, средних лет, приятной и строгой наружности, в казённой форме с петлицами и медалью «За отличие» на грудии и сказал:
— Позвольте представиться , старший следователь по особо важным делам Ровенский Борис Андреевич. Знаю, оповещен о причине Вашего прихода.Прошу, присаживайтесь!
Садясь поудобнее и открывая блокнот, Атлантов сказал:
— Господин следователь, мне поручено пролить свет в печати по этому, из ряда вон выходящему, преступлению. Прошу, Вас, расскажите, о случившемся покушении насколько позволяют Вам служебные рамки.
Улыбнувшись, Ровенский сказал:
— С прессой надо быть предельно осторожным.Должен Вам сказать, что особых зигзагов в этом деле мы не обнаружили. Но…всё по порядку: некая шеснадцатилетняя девица, Фейга Ройд,увлекшись анархическими идеями, т. е. « за свободу без всякой власти»,задумала убить киевского генерал–губернатора. Она белошвейка из Волынской губернии, родом из семьи бедного многодетного еврейского учителя. Живут они, даже, не на грани нищеты, а далеко за её пределами. Подговорив двух подруг, она приехала с ними в Киев. Привезли самодельную взврывную бомбу, поселились на Подоле в маленькой гостинице, а ночью бомба в номере взорвалась, убив двух её подруг и серьёзно ранив Ройд. Сейчас она находится в тюремной больнице. Один осколок попал ей в голову и она оглохла полностью, из-за раны в висок. Другой попал вскользь в лоб, видимо,она потеряет ещё и зрение.Как только обвиняемая встанет на ноги, над нею свершится суд. А пока-это всё, что я могу Вам рассказать.
— Благодарю Вас! Как Вы думаете, я могу попросить разрешения посетить подсудимую?
— Попросить разрешения Вы, конечно, можете. Но получить его сейчас нельзя. Потому, что Ройд находится под следствием, да и состояние её сейчас никак не располагает к беседе.
Атлантов поднялся и поблагодарив следователя, помчался в редакцию. Сенсационный материал должен быть, уже, в следующем номере «Киевлянина». Теперь Михаил имел персональный стол в редакции, стал штатным сотрудником и равным среди равных. Его энергия удвоилась и он горел желанием работать. Строки ложились сами по себе, как будто внутри его работал непрерывный телеграф. Быстро воспроизведя стенографические записи из блокнота, он в установленный срок пошел к редактору для доклада. Г-н Пихно, заваленый гранками, приветствовал вошедшего и взял для ознакомления его материал. Медленно и сосредоточенно прочитав содержание, редактор возвратил листки и сказал:
— Благодарю Вас. В печать. В завтрашний номер.
Михаил кивнул и вышел из кабинета.
Вадим, уже в пальто, держал в одной руке шляпу, другой торопливо убирал бумаги со стола. Увидев Михаила, он кивком подозвал его к себе:
— Как дела, дружище? Рад! Искренне рад за Вас! Поздравляю с повышением! Я очень тороплюсь по неотложным делам, связанным с репортажем. Сожалею, что не имею времени с вами пообщаться. Но, надеюсь что мы ещё поговорим. Да, завтра суббота. Как Вы смотрите на моё предложение повеселиться?
— Да, да, я бы с удовольствием. Благодарю за поздравление и за приглашение! В моей жизни так мало праздников. Мне бы очень хотелось провести вечерок с Вами и Вашей компанией. Если не секрет, где гуляем и что отмечаем?
— Есть прекрасный дом с очаровательными людьми, где я часто бываю на балах и вечеринках,и отдыхаю душой…Итак, завтра вечером, в шесть я жду Вас у ворот дома №42 по улице Владимирской и там я Вам всё объясню. Договорились?
Михаил проводил его до двери. Вадим быстро пожал руку Михаилу и с улыбкой кивнув на прощание, ушел.

Атлантов шел по Крещатику. Дождь кончился. Небольшой осенний порывистый ветер заигрывал с прохожими: то у одного, то у другого пытаясь сорвать шляпу. Мужчины идут придерживая поля, а кто в фуражках, кеппи или картузах, держатся за козырьки. Весело наблюдать эту картину! Как будто, все мужчины в городе знакомы и вышли на улицы, чтоб друг друга поприветствовать. Такое зрелище вызывает невольную улыбку. Дамы, если они в шляпах, то непременно ленты завязаны бантом под подбородком и никаких забот. А, если бабы идут в платках, то и вовсе говорить не очем. И ветер дажес ними не связывается: попробуй-ка, скинь такой головной убор. Словом, складывается впечатление, что в городе нет и двух дам, знакомых друг с другом. Они не приветствуют друг друга, как мужчины, а даже напротив, ходят и смотрят, только, впереди себя, никого не замечая. Какие разные эти люди, все-таки, мужчины и женщины…
Атлантов шел, тоже, придерживая шляпу за поля и обдумывая предложение Вадима:
— «Пожалуй, надо обновить свой гардероб! Зайду-ка я к этому знаменитому Шнайдеру и посмотрю, что он там нашил? Уж так восхищаются им все: и женщины и газеты. Завтра как раз у него показ моделей. Человек должен одеваться соответственно своему положению, ведь провожают по уму, а встречают-то, всё-же, по одежде. Да и выход в свет завтра. Фрак нужен, непременно! Интересно, какие галстуки нынче в моде?.»
Поравнявшись с книжной лавкой он, по своему обыкновению, зашел в неё. Внутри, как всегда, было немноголюдно. Михаил любил заходить сюда. Лавка была в центре города, как раз по-пути в редакцию и он не упускал случая бывать здесь, следя за новыми изданиями. Медленно пройдясь вдоль прилавков и не отметив ничего выдающегося, он купил журнал «Французкая мода» и петербургский журнал « Русская мысль». Посмотрев на часы, он направился на свою любимую скамейку в парке. До темноты было ещё далеко и надо было подышать свежим воздухом и привести в порядок свои мысли.
Журнал «Русская мысль» захлёбывался событиями петербурской жизни. Внимание Михаила привлекла большая статья о всеобщей политической забастовке, организованной председателем Петербурского Совета рабочих депутатов Г.С.Хрусталёвым-Носарь. Не работали все крупные предприятия и железная дорога. Бастующие, по-прежнему, требовали манифеста.Отведя взгляд от журнала, Михаил надолго задумался:
— «Да, если рабочие и большинство интеллигенции так высоко подняли головы, значит мы стоим на пороге грандиозных событий. Почему-же молчит самодержавие? Такое бездейственное промедление для монархии не сулит ничего хорошего. Ну же, государь! Где Ваша царская сила? Наведите-же в стране порядок! Вся страна гудит. Волнения в войсках. Даже многие министры за Манифест! Как они не понимают, русскому человеку сделай одну маленькую уступку, как он тут же решит: «Ага, значит можно и больше требовать!» Нет! Всё-таки я за неограниченную царскую власть. Ведь, Россия всегда славилась умами. Может быть , всё образуется…»
Он вкратце ознакомился с другими материалами этого номера и в душу закралась тревога. Нет, не за себя. Он тревожился за многострадальное отечество, за народ его, всегда в поте добывающий хлеб насущный. За бесправие этого народа, за миллионы нищих и малоимущих.
— Может быть, действительно уступки самодержавия поведут к лучшему? Ведь если даже такие люди, как Великий князь Николай Николаевич требует Манифеста, значит он необходим на данном этапе развития Россиии? Причем, дело обстоит даже так, что если не будет Манифеста, Великий князь грозит застрелиться, т.к. не ручается за подведомственные ему войска. И это сам командующий Петербурским военным округом! Можно себе представить, какая буря эмоций царит в войсках. Да что тут говорить, если даже министры – С.Ю.Виттэ, например, настаивают на Манифесте! Но, зачем? Зачем всё это? Пойдя на Манифест, царь просто распишется в своей слабости и всё тут. Власть нужна! Сильная неограниченная власть нужна русскому человеку. Всё остальное – просто смута, навеянная временем и безнаказанностью мечтателей-философов. Как иначе можно принять всерьёз труды Маркса и Энгельса? Их утопические бредни, небывалые и не проверенные временем? Нет, всё образуется, я верю. В России много здравомыслящих личностей…
Он поймал себя на том, что давно уже листает журнал мод, не замечая моделей. Наконец, сосредоточившись, он направил мысли в совершенно другую сторону:
— Нет, ни одна из вас, милые красавицы, не может сравниться с моей Евгенией!.. Но, я смотрю, женская мода стала более экономной. Уходят пышные юбки. Платья стали облегающими фигуру и короче. Видна теперь обувь. А у мужчин в одежде мало что меняется…О, что это? У мужских рубашек маленький воротник и бантик? Галстук отсуствует? Очень мило! О, еще и широкий атласный пояс? Если всё это будет у Шнайдера, надо будет примерить…Ну вот, уже и темнеет. Солнце село. Но, откуда этот нежный розовый свет? А…Это то высокое маленькое облачко отражает с такой силой закатные лучи и посылает их на землю, наполняя парк розовым светом. Непостижимо! Этот свет наполнил и всё моё существо!Даже, могучие старые деревья задрали свои лапы кверху, подставляясь под это чудо!.Ах, да. Что-то я ещё видел в том журнале? Вот это! Новое стихотворение Александра Блока — « Незнакомка»…
Он поднялся и начал читать это стихотворение всему этому сказочному парку:
По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух.
И правит окриками пьяными
Весельный и тлетворный дух!
Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородних дач,
Чуть золотится « крендель булочный»
И раздается детский плач.
И каждый вечер друг единственный
В моём стакане отражен,
И влагой терпкой и таинственной
Как я смирен и оглушен.
А рядом, у соседних столиков
Лакеи сонные стоят.
И пьяницы с глазами кроликов
« Истина –в вине!»- кричат.

И каждый вечер, в час назначенный,
Иль это только снится мне?
Девичей стан шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников одна,
Дыша духами и туманами
Она садится у окна.
И веет древними поверьями
Её упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука…
…………………………………………..
В моей душе лежит сокровище
И ключ поручен только мне.
Ты право, пьяное чудовище!
Я наю, истина-в вине!

Михаил задохнулся и обращаясь к деревьям сказал:
— Вы слыхали, когда-нибудь, что-то подобное? Нет,конечно… Прекрасно! Такая поэзия сводит меня с ума…Выучу! Пополню свой репертуар.Женщины будут плакать от восторга, когда я им прочту это! Всё для вас, милые женщины…Всё для вас.
Восхищяясь собой и женщинами, с улыбкой, он направился домой.

Глава 26

Михаил редко появлялся на кухне, т.к. мало бывал дома. Сделав утром все дела дла родителей, он спешил в редакцию. Материалы, обычно, он дорабатывал в своём редакторском кабинете. Но, если случалось с кем-то из соседей повстречаться там, то всякий раз он наблюдал очень хорошее к себе отношение. Женщины, обычно, улыбались ему, не скрывая восторгов его внешностью. Даже, Вера преображалась, показывая в улыбке ряд своих красивых белых зубов.
— Здравствуйте!..Как поживаете? Что нового?
Негромко, с каким-то таинством, произносил Михаил. И во всём его облике виделось столько неподдельного участия в судьбе той или иной соседки, что они тут-же начинали выкладывать ему все свои невзгоды.
— Ой, Мишенька, Вы такой красивый да вежливый. Так редко видно Вас здесь. Какие могут быть дела? Никакой радости в жизни, одни неприятности.
— Ну что Вы? Всё у вас видится так хорошо. И муж у вас вон какой герой, просто богатырь! Наверное, на руках Вас носит, такую хорошую хозяйку. Вы же с кухни не выходите, выготавливаете для него! И дочь у вас красавица…
Улыбка с лица Веры мгновенно исчезла, когда речь зашла о муже. Щёки надулись, губы поджались, а на глаза навернулись слёзы.
— Да, хорошо Вам, Миша, говорить. Как в том анегдоте: « Хороший у тебя, соседушка, муж!» А та ей отвечает: «Хороший, бо ты с ним не живёшь!» Разве он способен заметить то, что я для него делаю? Он считает, что я вообще ничего не делаю! Придет с работы, наестся, ляжет на диван с газетой и всё это молча. Через пять минут заснёт, укрыв своё лицо всё той же газетой и, потом, целый вечер я слушаю его храп и вижу эту газету: то высоко поднимающуюся, то опять опускающуюся на его морду!
И Вера енергично показывала, как поднимается и опускается газета.
— Разве, он способен, как Вы, спросить как мои дела или как я себя чувствую? Это же бездушный чурбан!
Она ненадолго умолкла, яростно нарезая лук и бросив об стол нож, продолжила:
— А с дочками этими, думаете, легче? Дудки! Правду говорят, что маленькие дети не дают спать, а большие – жить! Вот, вышла она замуж,а со свекровью жить не может. Не умеет и всё тут! Уже беременная, а вчера пришла и говорит – нельзя-ли с мужем тут пожить? Там дом – полная чаша, а ей сюда понадобилось! А нам, родителям, жалко её. Вот и не знаем чем всё это кончится. То-ли сюда придут, то-ли помирятся. Вот такие дела, Мишенька. Дай Бог тебе всякого добра. Хороший ты человек. Людей уважаешь, интересуешься. Значит есть у тебя душа. А красивый да статный какой – глаза на тебе отдыхают.
Вера раскраснелась и умолкла, продолжая с яростью чистить немытую картошку прямо на пол, себе под ноги.
— У-у-у-у… А я и не знал ничего. Вы всегда выглядите такой довольной – как будто у вас всё хорошо. Не волнуйтесь, всё образуется. Внуки будут, будете няньчить и радоваться.
— Угу… Нянчить да радоваться..
Не желая закипать снова, с издёвкой сказала Вера.
Услышав громкие разговоры, на кухню с загадочным лицом вышла Дарья. Она, наверняка, знала что-то такое, что не знает ещё никто. В одной её руке кувшин с молоком, в другой – бутылка с черной соской. Михаил снял свой плащ и повесил на руку, зная что Дарье, непременно, понадобится слушатель. Своей вкрадчивой, тихой манерой, Михаил приветствовал Дарью:
— У-у-у-у! Кого мы видим? Здравствуйте! Как поживаете? Всё хорошеете?
Дарья оперлась задним местом о свой стол, расставила ноги и приготовилась для длительного разговора. На ней старый выцветший халат с недостающими пуговицами и надорванным карманом. Волосы примяты с одного боку. Под глазами тёмные круги от недосыпания. Михаил знал, что женщине в любом состоянии нужны комплименты и не скупился на них. Дарья, не сомневаясь в неотразимости своей внешности, как должное, приняла слова соседа, вполне уверенная, что хорошеет с каждым днём и кокетливо склонила голову на бок, от чего на шее обозначились глубокие морщины, напоминающие о возрасте и состоянии женщины. Михаилдобавил бальзама на душу Дарьи:
— Как только Вы вышли замуж, резко изменились, заметно похорошев. Ваш муж, наверное, не нарадуется, глядя на такую женщину и , наверное, спрашивает себя постоянно: «Неужели эта красавица – моя жена?»
Вера энергично стучала по столу, что-то нарезая и иронично вздыхая произнесла:
— «Да-а-а-а уж…»
— Ну, Вы Михаил, как всегда всё замечаете! Очень приятно, когда мужчина видит, что женщина хорошо выглядит. Да! У нас с мужем очень глубокие чувства и он в восторге от меня…
Вера резко перестала нарезать и встала перед Дарьей руки-в-боки:
— Да неужели? Ты-же только вчера рассказывала, что уходя утром он назвал тебя дурой! Что опять не пришел с работы, что ночует опять у этой стервы, старой — своей жены…
— Ой, ну Вера… В командировке он был, в…Жмеринке! Опять поссориться со мной хочешь, я вижу! Так и нарываешься на скандал…Послушайте, лучше, что я вам расскажу…
— Что? Опять какую-нибудь басню? Не верю ни одному твоему слову!
— Дамы! Прошу вас, не ссорьтесь! Так что Вы хотели рассказать, Дарья?
— Ванда Викторовна в тяжелом состоянии! Удар с нею случился. Врач приходил. Лизавета плачет. Ребёнка к генералу отвезла…
Вера, видимо ещё не отойдя от ссоры, с безразличием отвернулась, а Михаил искренне расстроился.
— Ай-яй-яй… Как жаль…Такая прекрасная женщина…
И он, качая головой, направился к себе в комнату. Яков Иванович сидел у окна и читал газету. Варвара лежала на своей кровати и глядела в потолок.
— Слышали неприятную новость? — Поздоровавшись, спросил Михаил.
— Нет, ничего мы не слышали.
Кряхтя, садясь на кровати, ответила мать. Отец выглянул из-за газеты.
— С Вандой Викторовной плохо. Она в тяжелом состоянии.
Варвара, всплеснув руками, заплакала, а Яков Иванович, опять, резко закрылся газетой, не выразив никакого отношения к услышанному.
— Был врач. Лизавета плачет… — В довершение разговора продолжил Михаил.
— Ну, ничего. Может, ещё, всё образуется, сынку? — Вытирая глаза подолом юбки проговорила мать.

Глава 27.

Многие люди, как известно, любят уединение, покой, тишину. Для них выйти куда-то в общество – сущее наказание. Им кажется, что только их толкают в толпе. Домой возвращаются они сердитые и нервные, с яростью рассказывая своим домашним, как какой-то негодяй наступил ему на ногу, или, как какая-то баба, раскрыв рот, саданула в бок корзиной. И,потом,так долго восстанавливают свои нервишки, рассказывая одно и то-же, в разных вариациях, по несколько раз.
И, напротив, есть совершенно другие люди, которых хлебом не корми, а дай потолкаться среди толпы. Разные люди-то. Михаил, конечно-же, относился к тем, что «напротив». Нравилось ему пройтись по улице в толпе прохожих. Он любил людей. Каждому хотелось сказать, что-нибудь, приятное. С любопытством вглядывался в лица, пытаясь понять, что отображает то или иное выражение глаз, проводя анализирование.
Он неспеша шел сквозь встречную толпу прохожих, которые нередко толкали и задевали его. Но это его не раздражало и, даже, веселило. С улыбкой, мысленно,он рассуждал сам с собой:
— «…А, ведь, по лицам незнакомых можно судить о многом. Вот, например, этот господин – полноватый, с бородкой клинышком. Всё у него, наверное, хорошо: и дела, и семья, и перспектива. Глянь, идёт присвистывает, играя тросточкой…А вот этот красавец, несколько, утомлён и смущен. Идёт еле скрывая улыбку. Наверное, недавно женился по большой любви. Идёт под впечатлением прошедшей ночи… А этот измождён и нервный, загнан жизнью в тупик… Ну, а этот – игрок! В беспокойных глазах азарт и тревога. Интересно, что он предпочитает – карты или скачки?… Да по выражениям лиц людей можно определить, даже, финансовый и политический климат государства!…Эк – куда хватил! А что? Разве не так? Общество – зеркало той или иной страны! Чем больше людей с довольными лицами, тем лучше развита система государства! Последнее время всё чаще видишь людей, с каким-то, одержимым выражением лиц. А-а-а… Это те, кто жаждет перемен. Они не спят ночами, дожидаясь царского манифеста… Ну, Бог им судья! Поживём – увидим, кто прав, а кто виноват…Я не стану спорить с вами…»
Так рассуждая сам с собою, он и не заметил, как оказался не в далеке от рынка. Он любил бывать здесь, делая покупки для своей семьи. Испытывал большое удовольствие от рыночного зрелища. Нравились ему и краснощекие молодки, шумно предлагающие свой товар И бородатые сильные мужики, знающие истинную цену своему товару. Рынок был новый, выстроенный несколько лет тому назад, с высоким потолком-куполом и с большим числом прилавков. Табличками на высоких реях он был поделен на отделы: мясо, яйца, молочные продукты, овощи, цветы…
Михаил неспеша, как правило, обходил все прилавки, с большим любопытством разглядывая торговцев. Все люди ему всегда были интересны. Каждый из продавцов, кто замечал на себе его взгляд, тотчас начинал показывать и предлагать свой товар, громко крича:
-Господин хороший, а вот мясо свежее совсем!
-А вот картопля «американка», «синеглазка», пожалуйте – купить!
-Цветочки для Вашей дамочки!
-Медок гречаный, липовый, цветочный!
-А вот гарбузок – на кашку — не желаете?
-Фрукты, фрукты свежие! Яблочки,сливы, айва, алыча, абрикоски…
Кричала молодая девушка задорным голосом. Михаил не удержался и подошел к ней:
— У-у-у-у, какая красавица! Да как-же это муж отпускает тебя торговать на рынке? Ведь могут купить и тебя вместе с твоим товаром! Такую красавицу надо дома держать и на руках носить!
Торговка, смеясь, парировала:
— А вот он, рядом торгует! Спросите-ка его, часто-ли он носит меня на руках?
Михаил быстро отошел от них греха подальше и направился к следующей красавице с теми-же словами, на что она ему отвечает:
— Да, нет у меня мужа ещё! Вот только шукаю. Может Вас взять? — И она залилась громким смехом. Михаил пошел к следующей с теми-же словами:
— Ой, господин хороший, помер мой муж в расцвете лет и сил. Одна я с детём теперь…
Он вышел с рынка без покупок, сказав последней торговке в ряду:
— Ну, ладно…За покупками вернусь позже…
Любил он побалагурить с женщинами, наслаждаясь явным их расположением к себе.

Закройщик Шнайдер считался первейшим модельером в Киеве. Он часто посещал выставки моделей в Париже и регулярно получал оттуда журналы мод. Работал он много и до поздна. Чаще всего, сам был закройщиком и сам-же делал примерки знатным посетителям. Нередко, он выполнял заказы клиентов, напрямую из Парижа поставляя одежду для знатных господ. С ним советовались дамы по всем тонкостям, не знающие чего хотят, но точно знающие, что надо обновить гардероб. Будучи невзрачным с виду: маленьким, лысеющим и седеющим, с бесформенной фигурой и некрасивым, но всегда выбритым, лицом он, определённо, знал толк в моде. В мастерской его, прежде всего, работало всё его трудоспособное многочисленное семейство. Жена его всех их детей выносила здесь, в этой мастерской.
Приём посетителей, как правило, вёл старший его сын – Мирон. Это был стройный, утонченный и обаятельный юноша. Он скромно и услужливо общался с посетителями, вежливо наклонив голову вперёд и изредка поглядывая в лицо клиенту.
Михаил вошел в салон, когда отец и сын были в зале. Он пребывал в прекрасном настроении, которое всегда долго сохранялось у него после посещения рынка.Негромко поздоровавшись с хозяевами, он снял шляпу, положил туда перчатки, отдал хозяину и направился к большим витринам с одеждой. Отец и сын неназойливо подошли и предложили помощь в выборе модели. Михаил поблагодарил их и сказал, что для общего впечатления хотел бы, для начала, осмотреть всё сам.
Левая стена была сплошь увешена дамскими кружевными принадлежностями и красивыми платьями. На правой стене – мужская одежда. Михаил вспомнил Евгению и стал мысленно примерять на неё нижнее кружевное бельё и шикарные платья. Особенно она ему понравилась в красном открытом платье с черным кружевом и блёстками, с кружевными перчатками и в бархатных красных туфельках. Михаил стоял и мысленно, уже, кружился с нею в вальсе на богатом балу, когда сбоку послышался негоромкий голос молодого кутюрье:
— Могу-ли я быть полезен Вам, сударь?
Атлантов обернулся и, не сразу поняв что ему говорят, спросил:
— Позвольте поинтересоваться, сколько-же вся эта дамская прелесть может стоить?
— Вас интересует цена этого французского платья с туфельками?
— Да.
Подошел отец.
— Позвольте представиться, сударь, моя фамилия Шнайдер. Я владелец этого салона, а это мой сын и первый помощник – Мирон.
— Очень приятно, меня зовут Михаил Атлантов. Я вот тут залюбовался этим нарядом и интересуюсь его стоимостью…
— О! Это одна из последних моделей, доставленная мне из Франции. Всё в комплекте стоит двадцать рублей. Прикажете упаковать? Вы первый покупатель из последней партии из Парижа и я сделаю Вам приличную скидку.
— И сколько-же эта скидка?
— Пять рублей, сударь!
— Благодарю Вас за хорошую скидку! Я впервые в Вашем салоне и получаю огромное удовольствие от моделей. Такой наряд для своей женщины я куплю у Вас позже…Теперь-же я намерен ознакомиться с одеждой для себя лично.
— Желаете осмотреть так-же самостоятельно или позволите Вам помочь?
Михаил направился к мужским моделям, разговаривая со Шнайдером:
— Ох уж эта мужская мода! Черное, белое да серое. Изредка коричневое или синее.Нет бы как у павлинов…Знаете старую легенду?
— Может быть и вспомню, если Вам будет угодно рассказать.
— Когда-то, самки павлинов имели яркое красивое оперение. Самцы-же, напротив, были просто серыми невзрачными птицами. Ревнуя своих красавиц-самок они затевали смертельные бои между собой, убивая и калеча друг друга. Овдовевшие самочки, потом, умирали от любви и одиночества. И тогда, посовещавшись, самки решили отдать свои яркие оперения самцам вместе с короной, а сами остались такими, как сейчас, серыми невзрачными, не вызвающими более чувства ревности. А самцы с тех пор ходят и любуются друг другом, распуская свои сказочные хвосты и плавно кивая коронами.
— Да но, сударь, еслиб нам мужчинам ещё и яркую одежду, мы бы вообще тогда перестали заниматься делами. Были бы заняты только своим отражением в зеркале. И без того процесс самолюбования – одна из важнейших черт нашего характера. Не так-ли, господин Атлантов?
Михаил улыбаясь и прохаживаясь вдоль мужских моделей, сказал:
— Вы талантливый человек в своём деле, господин Шнайдер! Я вижу здесь есть всё, что предлагают ныне модные журналы… О, брильянтовая булавка в узле галстука? Это совершенно ново для меня! А, впрочем, я ещё не так много всего видел. Пожалуйста, г-н Шнайдер, отнесите в примерочную вот этот черный фрак, вон ту милую белую рубашку с маленькими треугольничками вместо воротничка. Впрочем, я уверен к сожалению, что рукава или штанины мне, непременно, будут коротки. Мой рост всегда разочаровывает меня при покупках.
В примерочной помогал Михаилу Мирон, услужливо подавая по порядку предметы одежды.
— О, браво! И рукава и штанины мне как раз! Великолепно! Мирон, Вы только посмотрите – какой красавец смотрит на Вас из зеркала! Поистине, природа щедра для меня!На мне любая одежда хороша, не говоря уже об этом фраке. А как хорошо здесь смотрятся атласные лацканы фрака и такие-же лампасы на штанинах! Такой покрой рубашки просто создан для меня! А?.. Красив, красив я, что и говорить! Интересно, нравлюсь я женщинам? Ну и Варвара Парфирьевна, такого красавца родила! А, Мирон?
Мирон растерянно смотрел на клиента, не понимая – шутит он или всерьёз и не знал что говорить. А Атлантов, то отступал от зеркала на шаг, то возвращался, наслаждаясь отражением.
— Ну-ка, голубчик, пригласите-ка сюда кутюрье!
Мирон выскользнул из примерочной. Шнайдер старший в то-же мгновение появился.
— Я к Вшим услугам, г-н Атлантов!
— Господин Шнайдер, как Вы находите меня в этом наряде?
— Смею заметить, сударь, Вы – великолепны! Этот фрак ещё больше подчеркивает достоинства Вашей внешности. Черная бабочка делает Вас элегантным. Смею сказать, белая бабочка придаёт наряду ещё и парадности. Я бы посоветовал Вам приобрести обе эти бабочки. Бриллиант в узле галстука – это дело вкуса, конечно, но должен Вам заметить, что это очень модно сейчас в Европе.
— Благодарю Вас, г-н Шнайдер! Мнение знатока моды и,безусловно, человека обладающего хорошим вкусом, для меня очень важно. Пожалуй, я куплю всё это у Вас! Прикажите упаковать и добавьте к этому несколько пар белых перчаток. Завтра на балу, наверное, я буду неотразим.
— О, это без сомнения, господин Атлантов! Можете мне поверить.
Михаил кивнул на прощание и энергично зашагал по Крещатику.

Нагруженный покупками, он вошел в свою квартиру.Варвара была на кухне, увидев сына, всплеснула руками и перестала мыть посуду.
— Да, куда-же ты столько накупил, сынку? Ведь, не съедим всего – испортится! Вон ещё и картошка с прошлой субботы осталась и лук…
— Это нетолько базарные покупки, мама…Отец дома?
— Нет его. Пошел прогуляться. А что ты там ещё накупил?
— Идём в комнату, мама. Я покажу тебе мои покупки.
Михаил распечатал красивую коробку от Шнайдера и разложил покупки на старом залатанном одеяле материной кровати. Варвара ахнула и в испуге взяла себя за щёки.
— Неужели ты, сынку, всё это носить будешь? Да куда-же ты пойдешь в этом? Уж сильно нарядно, сынку, ведь не барин ты, из простых мы. Господи, да ведь и дорого, наверно, всё это? Поди, последние деньги израсходовал?
— Не переживай, мама. Деньги ещё остались. Я теперь хорошо буду зарабатывать, не зря учился столько лет. И люди меня уважают, получил повышение на работе. Хорошая работа у меня мама, нравится мне очень. Это то, о чём я мечтал.
— Ой, сынку, я мало что смыслю в твоих делах, но вижу что ты тянешься в хорошие люди. Бога молю каждый день, чтоб помогал он тебе, не обошел он тебя своей милостью. А вот отец всё недоволен. Как прочитает твою статью в газете, так сидит с тобой спорит да ругается. Ни с чем не соглашается. Всё бездельником тебя называет.
Сказала Варвара, вытирая слёзы передником.
— Ничего,мама. Всяк по-своему судит. Он так считает, а я иначе.В его понимании если человек работает умственно, а не физически — значит бездельник. А обществу нужны и те и другие. Не возражай ему, не расстраивай себя.Пусть себе ворчит. Я не обижаюсь. Лучше скажи мне, почему ты не спишь под новым одеялом, которое я тебе купил?
— Ой, сынку и не спрашивай лучше. Отец скинул твоё одеяло в угол, укрылся опять своей шинелью и приказал, чтоб и у меня нового не видел. Так как я могу? Да и это ещё не старое, тепло.
— Так скажи мне, мама, понравились тебе мои покупки?
— Уж как понравились,сынку, что и не знаю как сказать. Только куда всё это ты одевать будешь?
— Ну как куда? Вот на бал иду сегодня, так и одену.
— На бал тебя пригласили? — И она опять заплакала.
— Это хорошо, что на бал. Я рада за тебя. Может, хоть ты в люди выбьешься. Я то ничего хорошего в жизни не видела. Дай тебе Господь хорошей светлой жизни да полного достатка!
— Ничего мама. Потерпите ещё с отцом немного и я изменю нашу с вами жизнь к лучшему. Я куплю хороший светлый дом, где у каждого будет своя комната.
— Ой, как бы хотелось сынку, тебе другой жизни. Мы то уж ладно , старые стали. Трудно нам будет привыкать к другой жизни. А вот тебе надо бы…
Михаил собрал свои покупки и повесил в углу под старую льняную занавеску. Варвара,шаркая ногами, принесла сыну незатейливый обед: варёную картошку, селёдку и на маленьком блюдечке немного нарезанного сала. Отдельно положила луковицу. Он, в своей жизни, не привык перебирать харчами и с аппетитом съел всё, кроме лука, опасаясь неприятного запаха на вечере.
Ещё по дороге домой, он задался целью пусть не выучить наизусть Блоковскую «Незнакомку», т.к. стихотворение очень большое, то хотя бы несколько раз прочитать, чтоб, при случае, блеснуть этим прекрасным творением, читая с листа.
— «Да, я стремлюсь завоевать, пусть не мир, но хотя бы себе место среди приличных людей. Это, тоже, совсем не мало и не каждому дано.» — Думал Михаил.

В комнату вошел отец. Громко стуча тростью об пол и шумно раздеваясь, он недовольно фыркал носом. Михаил поднялся с табуретки у окна, где обычно сидит отец и лёг с журналом на свою кровать, не отрываясь от чтения. Вскоре он незаметно уснул. Снились ему какие-то нарядные дамы в тумане, в шелках и с перьями на шляпах, надменно проходящие мимо него.
Он проснулся бодрым и отдохнувшим, когда день склонялся, уже, к вечеру. Ходики на стене показывали пол-пятого. Родители посапывали, каждый на своей кровати.
— Что-то, что-то… Ах да, я имею выход в светское общество сегодня.Вспомнил он, отходя от сновидений.
— Пора собираться. Любопытно посмотреть, чем живут мои ровесники из богатых семей?
Приняв туалет с парфюмом «ЛУВР» и переодевшись в закутке прихожей, Михаил вошел в комнату,чтоб взять со стола свои карманные часы. Родители, как по команде, оба взглянули на него и застыли с широко открытыми глазами. Варвара необычно быстро села на кровати и во все глаза смотрела на сына. Отец в это время собирался положить руку за голову, да так и остановился на пол-пути, забыв обо всём, глядел на сына не мигая. Что-то не позволило ему на сей раз, как обычно, резко отвернуться к стенке.Может, наконец, он остался доволен своим сыном? Может, именно таким он хотел видеть продолжателя рода Атлантовых? Но, не привык Яков Иванович выражать свои восхищения вслух. Так и не узнал сын как к этому всему отнёсся отец. Михаил одел плащ, пожелал родителям спокойной ночи и ушел.

Михаил прохаживался на углу в ожидании извозчика,выбирая экипаж по приличнее.
— Всё должно быть на уровне. Пусть, даже, опоздаю немного, но экипаж должен быть достойным. Не поеду-же я с каким-нибудь там синеносым кучером замухрышкой.
Атлантов был требователен к себе, к своей внешности и ко всему, что его окружало. Он неоднократно просил мать разрешить ему изменить быт в их большой несуразной комнате, позволить сменить занавески, постели, посуду. Но Варвара, категорически, не соглашалась, зная отношение мужа ко всему этому. Отец ни за что не хотел, даже, шинель на одеяло поменять.
— Ну что ты, сынку, как я буду лежать под новым одеялом, а он под шинелью? Да, я и заснуть не смогу. А куда это, старое одеяло? Выкинуть, что-ли?
Михаил не соглашался, но спорить и расстраивать мать, не хотел.
Наконец, он увидел бричку, запряженную в пару коней серых « в яблоко» и спешащих сорваться в галоп.Извозчик средних лет, крепкий здоровяк со свежим лицом, громко остановил лошадей и спросил:
— Барин,Вам куда прикажете?
— Доставьте-ка меня на Владимирскую, дружище! — С достоинством произнёс Михаил, усаживаясь на мягкое сиденье сзади.
— О, это мы мигом! Опомниться не успеете, как будете на месте, гляньте какие рысаки у меня.Сьездил на заработки, на лесоповале поработал, а теперь вот купил их, миленьких. Ишь как подковами бьют о камни, аж искры летят.
— И где же ты лес валил?
— Да под Питером , господин хороший. Недалеко от Питера-то.
— Да ну! Это интересно! А в самом Питере бывал?
— А вот когда уж наработался, да закончил, так и поехал посмотреть.А то как-же? Красота там — неописуемая, скажу Вам барин! Дворцы да шпили, да соборы. Голова кругом идёт! И люди, какие-то, другие совсем. Вот не могу сказать чем, а отличаются от наших. А сколько кадетов разных, да студентов. И иноземцев много. Господа там важные, разодеты по последней моде. Вот не понравилось мне только, что смуты много кругом, страйки устраивают, всё от царя требуют чего-то. Не уважают царя-то. Плохо это. Как же можно царя не уважать? Не доведёт это до добра. Наделают люди сами себе беды. Цари посланы богом и перечить им грех великий. — Извозчик умолк и задумался.
— А женщины там каковы? Поди, красивых много?Смотрел на женщин-то?
— Ну-у-у, барин! Пока мужик румян да крепок, как-же он может на женщин не смотреть?
И пухлые губы извозчика расплыись в улыбке, а лукавый глаз под лохматой бровью сверкнул и подмигнул. Затем он продолжал:
— Насмотрелся я , господин хороший , и на дам, и на женщин, и на баб и на девок. Скажу я Вам, совсем другие они, не такие как наши киевские. Дам красивых да нарядных, пожалуй, побольше будет, чем в Киеве. Ну а там и, учительницы разные, да гувернантки с муфточками бегают. А рыночные торговки, да уборщицы там всякие в гостиных номерах, поскромнее будут, да и потоньше наших-то во всех местах…
Извозчик виновато захохотал, обернувшись на Атлантова, но увидел доброжелательную улыбку и продолжал :
— Да и не голосят так громко питерские бабы,как наши. Ну а девки-как и везде, хи-хи да ха-ха. Я эти несколько дней в недорогих номерах жил, так вечером в первый-же день пришла ко мне одна девица, весёлая такая да и накрашеная. Мол,не скучаю-ли я , а то и развеселить можно. Ну, а я столько месяцев дома у жены не был так как-же не скучаю? Скучаю, конечно! Ой и девка была –огонь! И весёлая и во всех отношениях хорошая. Наверно,век её не забуду. Еле отлип от неё, хоть плачь! Ей богу, чуть не плакал!…Ну вот мы и приехали, вот Ваш дом. Вы уж не серчайте на меня,барин,что много говорил. Люблю побалагурить, а таких как Вы –пасажиров, которые интересуются нашим братом, редко встретишь. Лицо у Вас хорошее, всё рассказать Вам хочется. Прощения прошу, если лишнего чего наговорил…
— Нет,нет! Всё хорошо. Мне очень интересно было послушать тебя. Будь и дальше таким здоровым и весёлым. Удачи тебе во всём.
Атлантов расплатился с извозчиком и бодро спрыгнул с повозки.Извозчик уехал, а Михаил прохаживаясь перед особняком, поджидал Вадима и рассматривал строение.Перед ним был высокий трёхэтажный особняк, удалённый от улицы.Росли высокие каштаны. Сирень ровными подстриженными кронами возвышалась над красивой кованой оградой. Была позняя осень. Цвели астры и ноготки. Большие узорные ворота были распахнуты настеж. Особняк красив и свеж. Над парадным входом круглая большая террасса, обрамлённая витыми колоннами и перилами в виде выточенных деревянных фужеров. Голубые стены дома украшали белые головы львов и разные замысловатые завитушки.
Из окна дома доносилась музыка. Кто-то энергично играл на фортепьяно сюиту М.Мусоргсккого «Картинки с выставки». Михаил знал это произведение. Однажды, городская музыкальная общественность организовала памятный вечер композитора по случаю 65-летия его рождения. Вечер проходил в городском Оперном театре. Тогда прозвучали все его самые известные произведения: полька «Подпрапорщик», отрывки из оперы «Саламбо», «Борис Годунов», «Женитьба», «Хованщина», «Сорочинская ярмарка», «По над Доном сад цветёт», а из вокальных циклов: «Без солнца», «Песни пляски и смерти» и др… Михаил, потом, целую неделю был под впечатлением. Отдельные музыкальные отрывки постоянно звучали в его сознании. С тех пор он очень внимательно прислушивался, когда где-то звучала музыка.
К парадному часто подъезжали экипажи и, высадив пассажиров, скрывались за углом дома. Подъехал Вадим и быстро спрыгнув на землю, сказал:
— Простите, дорогой друг! Только выехали из ворот, как в одном из колёс выпала чека. Конюх был так нетороплив, что пришлось задержаться.
Вадим свежь и румян. В черном элегантном плаще, в черном цилиндре, белый шарф и перчатки дополняли изысканность его одежды. Подойдя, он продолжил:
— Я очень рад, что Вы решились пойти на этот вечер! Люблю бывать здесь. Думаю и вам понравится. Идёмте, я представлю Вас своим друзьям. Здесь каждый чувствует себя легко.
Парадная дверь открылась перед ними, как волшебная. Лакей предстал, протягивая руку, чтоб принять одежду.
— Как прикажете доложить, господа?
— Скажи…господа Каштанов и Атлантов. — Сказал Вадим.
Лакей кивнул и удалился. Друзья направились в туалетную комнату поправить галстуки и причесаться. Туалетная комната из красного дерева, с огромными, до пола, зеркалами и хрустальными бра на стенах. В углу стоял миниатюрный столик времен средневековья и такие-же стулья, обтянутые гобеленом.Друзья остановились перед зеркалом и Вадим сказал:
— Прекрасно выглядите, дружище! Никогда не видел Вас во фраке. Он очень идёт к Вам. Женщины будут в восторге. — Слегка подтолкнув Михаила локтем, задорно закончил он.
— Спасибо! Вы тоже недурны. Мне думается, комплимент чаще всего тогда достоверен, когда его делает мужчина мужчине или женщина женщине, т.к. в этих случаях отсутствует корысть. Не так-ли, коллега?
Друзья рассмеялись и направились к высокой инкрустированной белой двери, ведущей в зал, откуда доносились весёлые громкие голоса и смех .
Проходя вдоль колонн круглого богатого зала с до блеска зеркальности натертыми полами и еще с немногочисленными светскими парами, Михаил сказал:
— Признаться, мой друг, до сих пор я имел представление о балах только из романов.В своём воображении я всегда танцевал с самыми прекрасными героинями, играл на бегах, в карты, пил шампанское, произносил тосты и читал стихи. Проза жизни так и не смогла закабалить и переубедить меня. Наедине я до самозабвения могу читать стихи вслух или,даже, прозу.Есть у Чехова рассказ, называется «Неосторожность». Казалось бы, и сюжета там большого нет и герои не самые выдающиеся люди. Если Вы помните, ну приехал человек ночью домой с бала ни пьяный, ни трезвый и, решив ещё выпить, в темноте вместо водки выпил керосину. А я обажаю это произведение! Даже, выучил наизусть. Обажаю Бунина. Теперь вот ещё и Блока… Удивительное дело, я чувствую себя здесь как завсегдатай! Хочется, даже, выйти на середину, потереть ладонями и громко произнести:
— Господа! Позвольте представиться: журналист, корреспондент газеты «Киевлянин» — Михаил Атлантов! — Друзья рассмеялись. Затем, Михаил спросил:
— А что, дужище, может Вы,наконец, расскажете – чей этот прекрасный дом? Что за люди живут здесь?
Подошел слуга с большим серебряным подносом, уставленным бокалами с шампанским. Вадим взял бокал и сказал:
— Давайте выпьем, мой друг, за нас, наше прекрасное будущее, за любовь и – вообще за жизнь!
— С огромным удовольствием, еще и за нашу дружбу. Я отношусь к Вам с большим уважением.
Они выпили и медленно продолжили обход зала, негромко разговаривая и украдкой рассматривая женщин.
— Этот дом действительно прекрасен. Я очень люблю бывать здесь. Часто бывала здесь и Евгения Облонская. Помните её ещё?
Михаил, даже, сделал растерянную паузу:
— Дда… Да, конечно!…
— Так вот…Хозяин этого дома – Крутогоров Никита Сергеевич, богатый и прогрессивный человек. Владелец трёх заводов на Урале. Он очень занят и бывает в Киеве редко. Чаще бывает в Европе. Осваивает передовые технологии, а затем, внедряет их на своих заводах. На выставке передовых достижений в Париже его продукция неоднократно удостаивалась наград. Красивый и умный человек. Побольше бы таких, глядишь, и наша Россия вышла бы в передовые. Домом в его отсутствие правит его жена, Лариса Николаевна, смелая и экстравагантная, красивая и умная женщина, любящая удивлять и быть удивлённой, окружающая себя только неординарными людьми, умеющая безошибочно выделять талантливых. У них есть две взрослых дочери. Одна- необыкновенно красива. Она замужем за французом и живёт в Париже. Зовут её Виктория. Вторая – младшая, Татьяна, двадцати лет… Не могу сказать, что она обворожительно хороша. Но есть в ней необыкновенная притягательность, особенно, когда она разговаривает. Её бархатный тихий голос и неторопливую манеру общения, просто, невозможно сравнить ни с чьей другой. Учится в институте благородных девиц, говорит по- французски, по-немецки и по-английски… — Чем больше говорил Вадим о Татьяне, тем грустнее, с тенью безысходности, становилось его лицо.
Заиграл оркестр. Звучала негромкая торжественная мелодия. Вадим, вдруг, оживился и умолк.
— А вот и хозяйки…
По изогнутой, усланной ярким ковром леснице, со второго этажа в зал спускались две нарядные дамы в сопровождении офицеров. Хозяйки были стройны и грациозны, улыбались, и весело разговаривали со своими спутниками. Михаил прошептал:
— Я затрудняюсь, даже, определить, кто мать, а кто из них дочь. Ах, да! Офицер постарше, конечно-же, сопровождает мать.. А это удивительное платье на Татьяне я видел вчера в салоне «У Шнайдера» .
Хозяка не спеша шла вокруг зала, здороваясь с гостями.Поравнявшись с Вадимом и Михаилом, дамы остановились. Вадим поцеловал им ручки и сказал:
— Позвольте представить Вам, Лариса Николаевна, и Вам, Татьяна Никитична, моего друга и коллегу по работе, журналиста Михаила Атлантова.
Михаил, слегка переступив вперёд, учтиво кивнул и поцеловал протянутую руку матери, а затем дочери.Дамы приветливо и заинтересованно смотрели на гостя. Лариса Николаевна заинтересованно продолжала:
— Очень рада познакомиться с Вами! « Киевлянин» я читаю регулярно. Видела там Ваши материалы. Недавно Вы писали о покушении на нашего генерал-губернатора. Интересно чем не угодил этот милый обаятельный человек той сумасбродной девице? Вам ещё не известно какое наказание ей грозит?
— Благодарю Вас, мадам, за внимание к моим репортажам. Суд над преступницей состоится в ближайший понедельник. В лучшем случае ей грозит пожизненная каторга. Уж слишком велика её вина.
— Благодарю Вас, сударь! Я надеюсь, у нас ещё будет время, чтоб порассуждать на эту тему…- Обратившись к дочери, она сказала:
— Дорогая, обещай мне, что ты выкроишь минутку для этих приятных во всех отношениях господ, чтоб им не было скучно в нашем доме, тем более, что господин Атлантов у нас впервые.
— Непременно мама! Обязательно, ведь мне так и не ясны причины этого преступления. – И дамы в сопровождении своих кавалеров, мило кивнув, двинулись дальше.
— Правда, милы? – Восхищался Вадим.
— О! Да, безусловно! От них веет приятным теплом и интеллектом. Таких женщин, к сожалению, очень мало.
Михаил понимающим взглядом смотрел на грустный профиль друга.
— Могу я поинтересоваться, кто эти блистательные офицеры, сопровождающие хозяек?
— Да, конечно. Михаил Николаевич Доздовский, брат Ларисы Николаевны. Окончил Императорскую военную Академию. Служит в Варшавском военном округе. Часто навещяет сестру. Второй офицер Юрий Верховцев, после Кадетского корпуса служит адьютантом в штабе Киевского военного округа у генарал- лейтенанта Маркова… Складывается впечатление , что этот молодой офицер находится в этом доме постоянно. Сколько мне не приходилось бывать, он всегда здесь… — С нескрываемым раздражением произнёс Вадим.
— Но мне кажется, Татьяна от него не в восторге. Не так выглядят глаза влюблённой женщины, обращенные на мужчину…
Вадим оживлённо продолжал:
— Вы,безусловно, правы, друг мой, и в том, что в Татьяне угадывается скрытое,но сильное очарование. А эти синие бездонные глаза, насыщенные лукавством и умом, просто не могут оставлять мужчин равнодушными. И как-же ей идёт это французкое платье!Если Вы, дружище, усмотрели что-то необычное в моём поведении и настроении при виде молодой хозяйки, то Вы не ошиблись…Да, я глубоко неравнодушен к ней… — Вздыхая, говорил Вадим.
— После каждого из таких вечеров, её взгляд долго стоит у меня перед глазами. Хотя, даже, потанцевать с нею мне удаётся редко. Обычно все танцы с нею расписаны на несколько вечеров вперёд… Да и кто я такой ? Я,ведь, не богат. Мой отец главный инженер завода «Арсенал». Он выбился в люди исключительно своим упорством и необыкновенным техническим складом ума. Есть у меня ещё два брата, которые унаследовали его способности и теперь растут по служебным лесницам там-же, на заводе. А я, вот, не смог понять их призвание и увлёкся журналистикой. Не могу сказать , что пребываю в восторге от своего професионального выбора, но и не увлекаюсь больше ничем другим. Может ещё призовёт меня моё истинное призвание? Надеюсь. Главное, как мне кажется, я образован и не глуп. — Вадим засмеялся и спросил Михаила:
— Как Вам понравилось моё самомнение?
— Мне кажется, когда человек может видеть себя со стороны и дать себе объективную оценку – это замечательно!. В этом я нахожу большое сходство между нами…Где Вы учились? В Университете?
— Нет, отец настоял в своё время, и я закончил политехнический институт. А Вы закончили Университет, я знаю. Очень рад за Вас. Когда образование соответствует любимой професии, это обещает их владельцу перспективное будущее.
— Будем надеяться.
Улыбнулся Михаил.Ему совсем не хотелось в этот прекрасный вечер откровенно рассказывать о своём происхождении.

Оркестр играл польку. Пары, выделывая всевозможные па, сдержанно и элегнантно танцевали. Михаил и Вадим, поравнялись с открытой дверью, ведущей в небольшой зал для поэзии и романсов.У одной из стен, возле большого окна, закрытого большими бархатными шторами, стоял черный рояль с открытой крышкой. Полукругом, не в далеке от рояля, стояло десятка три стульев, наполовину заполненных зрителями. Возле рояля, подняв руки высоко кверху, видимо изображая птицу, стояла бледная, худая, с длиным носом, немного не достающим до нижней губы, с маленькими запавшими глазками, нервная девица. Её чёрные кудрявые волосы были небрежно собраны на затылке. Закрытое серое длинное выцветшее платье висело на ней как на палке и падало книзу мятыми неровныими складками. Она самозабвенно читала стихи, завывая после каждого слова. Публика на стульях была, явно, поэтическая. Слушали с широко открытыми глазами и с неистовым выражением на лицах. В основном, это были видимо поэты, с длинными нечёсанными волосами и многозначительными лицами. Михаил кивнул Вадиму и они сели в заднем ряду. Девица сбилась и начала читать своё произведение заново:

Мы познакомились в полёте,
Откуда виден край Земли.
Нет, не на склоне лет-на взлёте!
Дорога привела к любви.

Любил-ли ты? А я страдала!
Всем сердцем прикипев к тебе.
Прости! Не верила, и знала-
Уж было всё в твоей судьбе.

Я умирала в ожиданьи,
Средь гор и пышных южных роз.
И оживала, как в сказанье,
Лишь ветер голос твой донёс.

В делах, меж трудных обстоятельств,
На мысли о тебе ловлюсь.
Из всех природой данных качеств –
Одну любовь к тебе люблю…

Когда научимся – не знаю
Тем, что имеем – дорожить!
И, лишь, тебя любить желая,
Родной, как дальше буду жить?

Девица кончила читать и замерла с поднятыми руками.Зрители нервно зааплодировали.
— Интересно, как зовут эту поэтессу? — С нескрываемой усмешкой спросил Михаил. Вадим пожал плечами:
— Не имею ни малейшего представления…А, впрочем, мы легко можем это узнать.Я вижу в этом зале моего бывшего сокурсника Иосифа Штэймана. У него и спросим.
Вадим поднялся, подошел к третьему ряду и кому-то кивнул. К нему тотчас вышел неопрятно одетый молодой человек с длинными рыжими кудрями и энергично затряс руку. Девица у рояля всё ещё кланялась редким аплодисментам. Михаил, тоже, подошел к третьему ряду, он теперь испытываал неловкость. Из-за никому ненужного любопытства, Вадиму пришлось выяснять кто это такая. Штэйман, очень темпераментно и с большим удивлением, громко изумлялся:
— Как?.. Вы не знаете?.. Это же одна из лучших поэтесс современности! Её имя – Нина Кишкина!И твой друг не знает её? Простите, не имею чести быть знакомым с Вами… — Иосиф бесцеремонно протянул Михаилу руку для знакомства и Михаил представился:
— Михаил Атлантов, журналист.
— Иосиф Штэйман, поэт. Идёмте, идёмте господа!Я представлю вас ей!
Он уверенно и быстро направился к поэтессе, нисколько не сомневающийся в искреннем желании господ познакомиться с нею.
— Ниночка, позволь представить тебе моих друзей журналистов: Вадим Каштанов и Михаил Атлантов!
— Нина Кишкина, поэтэсса… — И она с одолжением пртянула худую прозрачную, с синими жилами руку.
-Очень приятно! Вы хорошо пишете.
Сказал Михаил, слегка коснувшись протянутой ею руки и быстро отдёрнув, сунул свою руку в карман. Она улыбнулась, прикрывая рот ладонью и сказала со снисходительностью в голосе:
— Если моя поэзия Вас настолько заинтересовала, я могу уделить Вам вечер.

— О! Вы очень любезны… — И Атлантов поспешил сделать шаг назад, чтоб быстрее уйти. Выходя из поэтической залы, он неприменул поделиться неприятным ощущением с Вадимом:
— Боже мой, какие неприятные бывают женщины! Её ледяная влажная рука, как будто, до сих пор в моей ладони. У Вас нет такого ощущения, мой друг? Никак не могу оттереть этот лёд.
— Да! Я только что собирался вам сказать то же самое! Отвратительное создание! Ну, даст бог, больше не свидимся с нею.

И вот они снова в этом ярком нарядном, с обворожительными женщинами – зале. Звучал вальс. Кружились танцующие пары, обдавая тонким ароматом французких духов. Михаил залюбовался танцем и застыл с улыбкой на лице, закинув руки за спину. Вадим встретил какую-то молодую даму и тихонько кокетничал с нею. На их лицах была некая тайна. Они условились о чём-то и разошлись. Вадим вернулся к другу и многозначительно подмигнул, улыбнувшись. Объявили мазурку. В зале началось оживлённое шевеление.Нашедшие друг друга пары выстраивались для танцев. Вдруг, кто-то тихонько тронул Михаила сзади.Он обернулся и застыл в изумлении: перед ним стояла Татьяна.
— Позвольте, сударь, предложить Вам себя для мазурки?!
Михаил густо покраснел и, совсем растерявшись, запинаясь, еле подбирая нужные слова, неуверенно заговорил:
— М..мадмуазель…Р-ради бога, ради всего святого, простите меня ! Я никак не могу воспользоваться такой высокой честью, оказанной Вами. О! Как это ужасно с моей стороны! Но…я не танцую мазурку! Я прсто не умею! Примите тысячу моих извинений! Хотите, я стану перед Вами,на колени?
И он не раздумывая, упал перед нею на колени, положив правую руку на сердце и нагнув голову.Татьяна от души рассмеялась и, сложив ладони в чёрных кружевных перчатках, просила Михаила немедленно поднятся. Весь зал недоумённо наблюдал происходящее, не понимая что случилось и о чем умоляет незнакомый молодой человек, стоя на коленях.
— О, Вадим, выручите меня из этого неловкого положения, а то я провалюсь сквозь землю!
Взмолился Михаил, обращаясь к другу.Вадим поклонился Татьяне и предложил руку для ангажемента. Они быстро ушли в круг.
Вокруг зала было множество открытых и закрытых дверей и Михаил скользнул в первую попавшуюся. Здесь происходили шумные дебаты и на вошедшего никто не обратил внимания. Он сел в заднем ряду и гулко выдохнул:
— Фу-у-у-у-у!
Опомнившись он прислушался: присуствующие поочерёдно высказывались:
-Я господа, не принадлежу к тем людям, которые борются с законной императорской властью! — Сказал господин, благополучного вида, попыхивая сигарой.
-А в моём понимании, господа, любая другая, даже дурная власть, будет лучше, чем нынешнее безвластие! — Нервно выкрикнул бледный худой господин.
-С огнём играете господа! Если русский человек начнёт менять власть, так он такого натворит, что никакая история, потом, не разберётся! — Иронично говорил третий.
— Может быть, хоть новая власть, наконец, снимет ограничения для евреев? — Сказал жгучий кудрявый брюнет.
-Ну, господа, если каждый из нас начнёт выбирать власть исходя из своих корыстных интересов, то мы далеко не уйдём. — Возразил кто-то из присуствующих.
-Нужен Манифест, господа, крайне нужен!..
-Да где-же это видано, господа,чтоб царь по требованию, заметьте, — по требованию подчинённых делал изменения в своих законах?
-Абсурд какой-то! Согласился кто-то из зала.
-Самодержавие-это то, что само всех держит в своих руках, не советуясь с народом! Иначе, народ ему быстро всего насоветует!
-Смута!..Смута, кругом, господа! Не доведёт всё это до добра!…
Михаил не был настроен на политические дебаты и, пригнувшись, покинул политиков.Он вошел в зал, когда публика расходилась после танца.
Подошел сияющий Вадим и лукаво улыбающаяся Татьяна.
— Ради бога, сударыня… — Краснея, опять было, начал извинения Михаил. Но Татьяна, смеясь, остановила его:
— О, господин Атлантов, право-же,я не менее виновата перед Вами! Видите-ли, сама с собой решила,что все вокруг непременно должны уметь танцевать мазурку! Так что, и я прошу у Вас прощения! Если Вам будет угодно, Вы можете взять уроки танцев у моего учителя. Он бывает здесь во вторник и пятницу, вечером, в семь. В Европе сейчас очень в моде танго, он обучает меня этому танцу. Как Вы смотрите на моё предложение?
— Благодарю Вас! Вы так любезны. Право-же, я не заслуживаю настолько большого Вашего участия. Я не смею и не имею права столь бесцеремонно пользоваться Вашей добротой…Во второй раз я вынужден сказать Вам сегодня – нет. Простите, ради Бога!
— Ну, ничего… Я думаю, в следующий раз у Вас, преимущественно, будет иметь место – да.
Она мягко улыбнулась Вадиму и, подав ему руку для поцелуя, удалилась, постукивая каблучками красных замшевых туфель.
— Скажите, мой друг, я не испортил ей настроение на весь вечер сегодня своими дурацкими – нет? Как-то нескладно всё получилось. Прошу прощения!
— Пустяки, мой друг. Бывают в жизни мгновения, когда мы больше подчинены сложившимся обстоятельствам, нежели своим желаниям. Она умница. Всё поймёт и не осудит. Давайте-ка заглянем в зал казино. Это вот за той дверью слева. Люблю там бывать. Азартен. Каюсь…

Друзья вошли в назначенную дверь и окунулись в полу-мрак с резким табачным дымом. Столиков с зелёным сукном было несколько и все были заняты. Играли в карты. За одним из столиков выделялась стройная строгая дама.Её черные с проседью волосы были уложены в высокую прическу, украшенную гребнем с брильянтами. Черные красивые брови снисходительно подняты. В одной руке она держала карты, в другой – папироску в длинном янтарном мундштуке. Черное, из тонких французских кружев, платье с небольшим вырезом напоминало о трауре. Остальные за столиком были мужчины – их трое. Игра происходила молча и, казалось, вяло. Но лица игроков выражали остроту момента. Вот сделаны очередные ставки и банк достиг баснословной суммы. На лицах игроков появилась бледность и заиграли желваки. Только дама оставалась невозмутимой. Слуга часто подбегал к ней с пепельницей. Она стряхивала пепел и затягивалась снова, сосредоточенно глядя в карты. Наконец, игра была сделана и дама выиграла крупную сумму. Она улыбнулась соперникам покровительственной улыбкой, которая сделала её величественной и прекрасной. Стряхнув докуренную папироску в пепельницу, она неподвижно и ровно сидела, не прикасаясь к деньгам. Поднялся мужчина, сидеваший напротив, сложил выигрыш в аккуратную стопку и придвинул к победительнице. Все её соперники по очереди поцеловали ей руку и молча удалились.Заметив молодых людей, стоящих поодаль, дама сказала:
— Господин Каштанов, не желаете-ли партию против меня?
Вадим слегка тронул Михаила за спину, приглашая подойти к даме.
— Добрый вечер, Анна Дементьевна! Позвольте поздравить Вас с выигрышем? — И он вежливо поцеловал руку даме.
— Ладно. Спасибо! Я смотрю, друзей Вы выбираете себе под стать. Кто этот красавец?
— Позвольте представить: мой друг и коллега по печати –журналист Михаил Атлантов.
— Ааа…Так это он? А я думаю, что за новая фамилия появилась под репортажами в вашем «Киевлянине»?
Михаил, приложившись рукой к груди, энергично кивнул головой и слегка пожал протянутую для приветствия руку.
— Очень приятно, мадам! Благодарю за внимание к моей, пока ещё, столь невыдающейся персоне! — Анна Дементьевна негромко засмеялась и погрозила Михаилу пальцем.
— Плут! Хотя очень красив…
Она указала друзьям на свободные стулья. Вадим сказал:
— Мадам, благодарю Вас за приглашение сыграть с Вами! Но я настолько не силён в картах, что никак не гожусь Вам в соперники.
Дама повернулась к Михаилу и открыла на него свой прекрасный вопросительный взор.
— Тысячу извинений, мадам! Но я сегодня, уже, один раз опростоволосился, отказав прекрасной мадемаузель танцевать с нею мазурку. Нет, не потому что я хромой, а потому, что к моему великому стыду, я просто не знаю фигур этого танца! Не считаете-ли Вы, что опростоволоситься дважды в этом прекрасном доме совсем немного? — Улыбаясь закончил Михаил.
— Мои прекрасные юноши! У вас возраст сейчас такой, чтоб делать ошибки. Чем больше вы их сделаете, тем больше будете знать, как надо поступать, а как не надо. Чему нужно учиться, а чему нет. Ведь, всё равно вы когда-то сядете за карточный стол. А,вдруг, это окажется какой-то шуллер и оберёт вас до нитки? Так пусть уж лучше это буду я! Я честный человек –можете мне поверить.
И она построила лукавую гримассу на лице. Вернулся её напарник по предыдущей игре.
— Присаживайся, Игорь! Господа, это мой племянник, Игорь Ростов. Позволь тебе представить, Игорь, это господа журналисты: Вадим Каштанов и Михаил Атлантов.
Все трое мужчин быстро и, почти, одновременно поднялись и энергично пожали друг другу руки.
— Мой племянник приехал ко мне из Петроградской губернии. Ну, что, господа? Начнём!?
— Если Вам, мадам, будет угодно!
— Когда-то в детстве мы с моей тётей, Еленой Ивановной, играли в карты и делали ставки фруктами: грушами, сливами, а то и абрикосами. Но это было очень давно, я всё забыл. Однако, вспомнить всегда легче, чем научиться снова. Не так ли, господа?
Партия прошла в молчаниии. Выиграли Вадим и Михаил.
— Ну вот! А вы боялись. Обычно, начинающий стрелок с первого раза поражает мишень.Так бывает!Потом, может быть, он не станет метким, но первый выстрел, как правило, в цель. В следующий раз я отыграюсь обязательно.
С лукавой строгостью сказала она.Друзья поблагодарили за партию в игре и попрощавшись, пошли в танцевальный зал.
— Вот там справа, я вижу двух очаровательных сестёр-блезняшек с мамой. Я знаком с ними, но до сих пор не знаю, которая из них Роза, а которая Инесса. Очень милы! Я думаю, стоит их пригласить на вальс. Как Вы, дружище, смотрите на моё предложение?
Михаил не возражал.
— Положительно, мой друг, я обажаю вальс!
Сестры от неожиданности и при виде красивых кавалеров, смущенно, с покрасневшими щеками присели в знак согласия. Михаил ликовал и наслаждался танцем. Пухленькая ладошка партнёрши жгла руку и он прижимал её талию всё ближе к себе,мыслено умоляя, чтоб танец дольше не кончался:
— «Ну пожалуйста!.. Ну ещё!.. Ещё!»…

Бал кончился. И Вадим сказал другу:
— Если Вы не возражаете, дружище, я подвезу Вас домой.
— Огромное спасибо за любезность! Особая благодарность ещё и за приглашение на этот вечер. Мне очень понравилось! Спасибо, ещё раз!
Подъехал экипаж и друзья уселись рядом. Михаилу очень интересна была эта пожилая дама и он спросил:
— Можно поинтересоваться, кто эта дама, Анна Дементьевна? Необыкновенная личность,скажу я вам!
— О, да! Это не простая, личность!Происходит она из потомственных дворян Смирновых из Петроградской губернии. Образованна. Окончила Смольный. Сразу, после учёбы, была страстно влюблена в одного француза, но не получив родительского благословения на брак с ним, тайно бежала с возлюбленным во Францию. Страсть их продолжалась не долго. Он заболел и умер. Она же была несказанно хороша и увлеклась модой, решив посвятить себя этому делу. Сначала она зарабатывала тем, что участвовала в показах моделей. Её красота привлекала многих фотографов. Может быть Вы помните, в одном из недавних номеров журнала «Вестник Европы» была опубликована необычная фотогрофия отдалённых времён из французкого журнала мод «ВОГ», на которой изображена красивая женщина в одежде из ярких надувных шаров с большой морской раковиной на голове?
Михаил отрицательно покачал головой. Вадим продолжал:
— Так это была она! В этом модном деле она, через небольшой промежуток времени, достигла больших высот, славы и денег. Открыла модный салон «АННА СМИРНОФФ» и вот, однажды, на всемирной промышленной выставке она познакомилась, тоже с вдовцом, на 20 лет старше её, с Протокиным,владельцем и директором Обуховского сталелитейного завода. Он был умён, образован и очень богат. Но, видимо, не достаточно красив. Лет пять ездил за ней в Париж и только на шестой привёз её сюда в Киев в качестве законной жены.Он умер несколько лет назад, завещяв ей всё своё состояние. Детей у неё никогда не было. Говорят, смолоду талию свою берегла, а потом уж и бог не дал. Но у неё постоянно живёт кто нибудь из многочисленных племянников и она уверена, что все они её обажают. Мне эту историю рассказал мой отец, а позже, я познакомился с нею в этом доме….
— Ну вот, мы и приехали.Ещё раз благодарю за всё и спокойной ночи! До встречи в редакции в понедельник!
Попрощался Михаил и экипаж с Вадимом умчался, громыхая по булыжному настилу и раздаваясь гулким эхом по пустынной улице. Ночной воздух был свеж. Михаил тихонько прохаживался у дома, с шумом вдыхая и выдыхая, и шепотом повторяя:
— Хорошо!….Господи,хорошо как!…Как хорошо!…

Глава 28.

Однажды утром, когда все ещё спали, в коридоре неожиданно раздался истерический плач. Все молча поспешно оделись и направились туда. А там в истерике, еле сдерживаемая Верой, билась Лизавета, беспомощной рукой указывая на свою дверь. Все ринулись туда.
Ванда Викторовна лежала на спине в своей кровати, слегка повернув голову к двери. Черты её красивого, но очень уставшего лица, пребывали в великом спокойствии небытия. Все пришедшие стояли и молча крестились. Михаил подошел к Лизавете и спросил:
— Лиза, чем могу быть полезен?
Но Лизавета, слабо понимая и пребывая в полной прострации, ответила:
— Ооой… Я не заню! Не знаю я что мне делать!..
Она вопросительно и с ужасом в глазах смотрела на каждого в отдельности.Михаил, подумав, продолжал:
— Да, видимо, надо послать за доктором, чтоб засвидетельствовать смерть. Сейчас я оденусь и сделаю это.
Тарас жестом, остановил его:
— Ничего, Миша, я как раз на базар собрался. Попути зайду и к доктору.

Михаил торопливо шагал по осенним мокрым улицам в редакцию, где его ожидала масса неотложных дел. Работа в редакции подхватила его и понесла по водовороту событий, только успевай уворачиваться, чтоб не удариться о подводные камни. Он много, теперь, после отъезда Евгении, бывал на едине с собою и невольно общался со своим внутренним голосом, вторым своим «Я».
— «Ага! Вот так-то! Взялся за гуж – не говори, что не дюжь….Я просто в восторге от такой занятости! Жизнь кипит. Прелесть! Вот так живём, спешим куда-то, торопим дни…А конец-то вот он… Бедная Ванда Викторовна…Но, может быть, она совсем и не бедная? Может быть, ей теперь ещё и лучше, чем всем нам? Дааа… Смерть – это великое таинство. Во все времена люди пытались разгадать эту загадку. Создали на этой почве массу религий, но так и не узнали, что там – за этой чертой в действительности. Почему-то, не положено человеку узнать в этой жизни – куда он уходит потом. А представить, что за этой чертой ничего больше нет, человеческое сознание не в состоянии. — «Как? Это и всё?» Это от того, что мы слишком любим эту жизнь. Прекрасна она, что и говорить. Кто-же вселил в нас эту безумную любовь и тягу к жизни? Кто-то свыше? Ты, Боже?..Я считаю себя верующим с детства.Бабушка привила мне это. Но прости меня, Господи, что к вере у меня, по-прежнему, очень много вопросов. Казалось бы, не должно быть к вере вопросов — совсем. Верь и всё тут! Ан, нет. Не может человек верить без сомнений в то, чего никогда не видел. Или, к примеру, вот…Господь это дух святой, возвышающийся над нами во всех отношениях. Идеал скромности, отдавший за нас жизнь свою. Тогда, как-же Он может с лёгкостью принимать наши поклоны перед ним, стояние на коленях, падание ниц? Да если б передо мной кто-то упал на колени, вымаливая что-то,я бы немедленно приказал ему подняться!Почему Ему нужно это людское унижение? И почему Он может карать, а не ограждать человека от ошибок? Если он всесилен на Земле, почему допускает войны, убийства, преступления? Две тысячи лет люди молятся Ему – неужели недостаточно? Сколько ещё? Почему и за что Он хочет большей любви нашей к себе, нежели даже к родителям нашим? Как так может быть? А целование рук священнослужителям — что это?… Сплошные вопросы. А ответы будут там, за чертой нашего бытия? Почему человек должен вымаливать благополучия после смерти? И есть-ли там что-нибудь вообще? Никто не знает. Никто ещё оттуда не вернулся и не рассказал…Однако, прости меня грешного, Господи!..Ну, надо переключаться на работу. Три недоработанных черновика – это много! Ещё и судебное заседание сегодня. Надо успеть и туда. Интересно, что грозит этой взрывоопасной девице?»

Войдя в редакцию, Михаил молча, издали, поприветствовал заваленного бумагами и посетителями – Вадима.Тот весело ответил на приветствие, показывая на горло, как он занят. Секретарь передала Михаилу почту и он направляется в свой кабинет. Некоторое время он знакомился с конвертами, затем, взглянув на часы, взял кожаную папку и поспешно ушел, опять кивнув Вадиму.
Михаил торопился, боясь опоздать на судебное заседание. Где-то, глубоко в мыслях, он надеялся взять интервью у судьи или прокурора относительно прогнозов приговора. Он был уверен, что суд затянется не на один день и было бы неплохо подкинуть читателям тему для размышлений в завтрашнем номере газеты. Но, прибыв на место, от своих коллег из других изданий, он узнал, что судить будет военно-полевой суд Киевского гарнизона и, что самое неожиданное, закрытым заседанием. Никакие, даже самые убедительные доводы, не помогли Михаилу проникнуть в зал заседаний. Он решил ещё раз попытаться и обратился к дежурному:
— Позвольте узнать, где слушается дело Ройд?
— В малом зале, налево, сударь. Кто Вы? Ваши документы?
Михаил – подавая удостоверение:
— Я из редакции газеты «Киевлянин», моя фамилия Атлантов.
— Сожалею, господин Атлантов, но насчет прессы указаний не было. Судит военно-полевой суд закрытым заседанием.
— Но позвольте, господин прапорщик! Я разговаривал со следователем и,казалось, никаких преград не будет для моего присутствия в зале суда!
Дежурный -отвлекшись от очередного посетителя:
— Извините, господин Атлантов! Не имею никаких распоряжений на Ваш счет. Судит военно-полевой суд Киевского гарнизона. Заседание проводится закрытым порядком для всех. Тем более – для прессы.

Потеряв всякую надежду проникнуть во внутрь, Атлантов остался стоять у входа, надеясь увидеть подсудимую тогда, когда привезут. Наконец, сопровождающие в форме тюремных смотрителей, медленно протискиваясь сквозь толпу, провели стройную, симпатичную, очень худую и бледную, со свежим шрамом у виска, едва переставляющую ноги, темноволосую кудрявую девицу. Её немощность с трудом позволяла дать ей 16 лет. Но выражение лица было решительным и целеустремлённым. Она с вызовом смотрела вперёд. Дверь за подсудимой закрылась. Атлантов достал блокнот, и что-то быстро записал.
Во время перерыва в судебном заседании в толпе стало известно, что прокурор просит смертной казни «за изготовление, хранение и ношение взрывчатого вещества с противной государственной безопасности и общественному спокойствию – целью…».
Михаил, сидя в фойе разговорился с представителем либеральной прессы:
-Если, всё-таки, попытаться понять, что-же побудило эту девицу пойти на такой шаг? Каких-то личных мотивов к персоне генерал-губернатора,конечно-же, у неё не было, чтоб так ненавидеть его. Чье-то влияние? Так она, как выяснилось, не принадлежит ни к одной партии. Нищенское существование в семье? Так в таком юном возрасте, просто, не может быть ещё столько зла в душе! И,ведь, понимает-же она, что это не улучшит материального положения в семье. Да и не может она, наконец, не понимать, что за это её могут лишить жизни! Остаётся думать, что она захвачена какой-то, на её взгляд – высокой идеей. Выражение её лица говорит именно об этом! Мятежный, бунтующий окружающий мир, видимо, таким образом влияет на подрастающее поколение, сея в их умах коварную смуту, которая выплёскивается вот в такие неслыханные поступки…
Либерал вторил, в продолжение разговора:
— Можно было бы понять хоть что-то, еслиб это был парень. Но девица?… А, может быть, всё проще? Богу было угодно, чтоб она родилась в Российской империи — еврейкой и женщиной?А это значит – ни образования, ни работы, соответствующей её пытливому уму нет. Ведь, не глупа-же, коль сумела достать бомбу и организовать всё это? Может быть, её молодые силы жаждали и не находили приложения?..Да,наверное, всё так и есть…
Вошел секретарь суда и объявил:
— Господа! Заседание суда окончено и приговор гласит: «…учитывая ранение, подсудимой Ройд грозящую виселицу заменили на пожизненную каторгу. Она будет закована в ручные и ножные кандалы и отправлена пешком по этапу в Сибирь…»

Михаил пришел домой, уже, затемно. На кухне сидела Лизавета с опухшим от слёз лицом и, глядя вникуда, горестно говорила соседкам:
— Еслиб я знала! Еслиб только я знала,дорогие мои, незабвенные мои, что вы баловали меня, потакали мне во всех моих глупостях, считая меня родной своей дочерью! И, ведь никогда ни единым словом не обмолвились…Столько пережили из-за меня! Какая-же я была неблагодарная. Прости мне, Господи, грехи мои! Не ведала, что творила. Этот маленький ларец всегда был заперт. Я думала – там мама деньги хранила, оказалось там метрика моя лежала. Какие-то неизвестные люди произвели меня на свет – Барбара и Анжей. Кто они? Эту тайну вы унесли с собой, дорогие мои, ничего мне не сказав. Может быть, еслиб вы мне сказали, я бы не огорчала вас так?..
И она завыла протяжным грубым голосом, искренне раскаиваясь во всём:
— Простите меня,если сможете, дорогие мои! Папа, мама, ради Бога, простите! Господи, горе какое!..
Она едва выговаривала сквозь рыдания.Михаил сказал, подойдя к ней:
— Не плачь, Лизавета! Слёзы горю не помощник. Что делать? Все мы под Богом ходим. Если что-то нужно помочь – я к твоим услугам, пожалуйста.
— Спасибо, Миша! Если будет у тебя время, помоги во время похорон,пожалуйста!..Не знаю, как всё это пережить. Лучше бы я умерла! Господи, дай мне силы!..
Она опять заревела. Михаил вошел в открытую дверь вслед за растерянной Лизаветой. Ванда Викторовна лежала посреди комнаты в гробу, красиво обитом черной и белой материей. Пышные волосы её уложены в прическу. Кружевной белый воротничек обрамлял подбородок. Красивые руки беспомощно лежали одна на другой. На стене, как раз над её головой, висел большой католический крест из тёмного дерева. Над ним, на полочке, горела свеча. На правой стене был тот самый портрет молодой красавицы Ванды. Михаил подумал:
— «Дааа. Так работать маслом, безусловно, может только настоящий художник. И мех на обнаженных плечах как натуральный. Кажется, дунь на него и он зашевелится. Прекрасная работа! Ничуть не хуже тех, что в картинной галерее у Ямского на Андреевском спуске…Да… Вот тебе и жизнь человеческая… Такая красавица жила на свете. Говорят смерть безобразна. Нет, не всегда. Безобразна смерть от насилия или от тяжелой болезни, что, в общем-то, тоже есть насилие над телом человеческим. Как грустно…»
Михаил долго не мог уснуть. Как обычно, он вспомнил Евгению. Его страсть, по прошествии времени, стала спокойнее.
— Дорогая моя!… Ну вот, страсть моя к тебе улеглась, превратилась в тихую грусть. Теперь я думаю о тебе с нежной печалью. Ушли душевные истязания и горькая мука первых дней после твоего отъезда. Осталось спокойное, неугасающее чувство к тебе… Как хорошо, что есть у меня эта тайна! Пожалуй, ничего на свете я не люблю так , как люблю думать о тебе. Но как странно, дорогая моя, почему ты никогда мне не снишься? Наверное, ты совсем не думаешь обо мне? Эк куда хватил! Видите-ли, думать она должна обо мне денно и ношно! … Ну, хорошо, хорошо! Пусть не думать, ну хотя бы вспоминать.Ведь, говорила-же она, что опасается зарождения чувства ко мне. Родная моя, наверное, ты поступила правильно, выбрав отъезд. Кто я? И что я такое? Что я мог бы дать тебе, кроме любви?…

…О, святая! Как ласковы свечи,
Как отрадны твои черты.
Мне не слышны ни вздохи, ни речи,
Но я верю, милая — ты!
………………………………………………

Глава 29.
Атлантов, работая журналистом в самой популярной газете такого большого и развитого города, как Киев, был в курсе политических событий всей России. Страна тогда стремилась к выходу на Тихий океан.Была построена Китайско-Восточная железная дорога и возведена военная крепость Порт-Артур. Авантюрный захват Манчжурии и Кореи всё больше накалял дипломатические отношения с Японией. Редактор Д.И.Пихно, а следовательно, и газета «Киевлянин», считал это опасной игрой. И его опасения подтвердились, когда разразилась эта несчастная для России война с Японией.
Дмитрий Иванович Пихно был человеком строгим, несколько высокомерным и, казалось, не подпускал к себе близко никого. Но, в отношении к Михаилу у него случались исключения. Нередко, Атлантову предлагалось присесть на диванчике, в углу редакторского кабинета и выпить чашечку чая под обмен мнениями по различным вопросам. Михаил получал большое удовольствие от общения с этим человеком. Отпивая из чашечки маленькими глоточками, редактор говорил:
— Эта война, знаете-ли, этот мир…Я имею в виду Портсмутский мирный договор, в результате чего, к Японии отошла половина острова Сахалин…
После непродолжительной паузы редактора, в разговор вступил Михаил.
— Да, если позволите заметить, как-то всё ополчается против самодержавия… Это и оскорблённое национальное самолюбие и возмущённая гордость армии, и горечь утраты десятков и сотен тысяч мододых жизней в бессмысленной военной авантюре, и озлобление против растраты сотен миллионов народных денег, а теперь и опасения финансового краха…
— Наша газета в самом начале этой военной авантюры была пртив, предупреждая о многом, что теперь сбылось. Мы тогда называли всё это опасной игрой…
Михаил не удержался:
— И ведь посмотрите, лучшие умы оказались вовлечёнными в эту бесмысленную кровавую бойню. Деникин был назначен генералом 8-й Армии. Дроздовский, представитель высшего командования, воевал в 34-м Сибирском полку. Врангель добровольцем рьяно пошел воевать во 2-й Аргунский полк Забайкальского козачьего войска. Колчак в Порт- Артуре, а затем командовал миноносцем «Сердитый». Корнилов, выдающийся разведчик Афганской крепости, Кашгарии, Хоросань, Индия, Восточная Персия – в этой войне получил Орден Св. Георгия 4-й степени. Генералы: Марков и Юденич приняли участие в этой войне с японцами. М.В.Алексеев, экстраординарный профессор Академии Генеральногоштаба по кафедре истории Русского Военного искусства по личному ходатайству был назначен в действующую армию, участвующую в военных действиях.
Редактор, задумчиво продолжал:
— Но, далеко не все передовые умы одобрили действия императора нашего. Появились слои общества – открыто желающие поражения России в войне. Европа кричит, что всё это может привести к краху всей политической системы царизма России…Наконец, в США С.Ю.Витте был заключен Портмутский мирный договор с Японией, в результате чего, к Японии отошла половина Сахалина. За этот мир Виттэ получил графский титул, а насмешники прозвали его «графом полу-сахалинским»…
— Не кажется-ли Вам, господин редактор, что сейчас больше чем когда-либо, нужна твёрдая, волевая и решительная рука царя? Отчего-же происходит это непростительное промедление в правлении государством?
— Дорогой коллега! Не всё так просто. Смута кругом – как в народе, так и в окружении императора. Голоса разделились. Такое непростительное молчание государя можно объяснить только его растерянностью…
— Очень бы хотелось пожелать государю скорейшей собранности и твёрдой воли. Русскому человеку очень необходима твёрдая рука. Тогда только он сможет поверить и пойти в бой за государя…
— Господин Атлантов, я очень рад, что являюсь Вашим единомышленником. К сожалению, я очень занят. Но думаю, время от времени нам удастся обмениваться политическими мнениями. Мне нравится как Вы работаете и я всё больше опираюсь на Вас.
Михаил, поднявшись, ответил:
— Благодарю Вас, господин редактор! Всего, что Вы изволили сказать, я стараюсь достичь именно благодаря Вашему расположению ко мне. Я очень ценю Ваше внимание и постараюсь не утратить его.
Редактор с удовлетворённой улыбкой пожал руку Михаилу и проводил его до двери.

Вадимбыл очень занят за своим рабочим столом. Сидели какие-то посетители и Вадим, заваленный бумагами, метался между столом и телефоном, часто требующим его. Увидев Михаила, вышедшего от редактора, Вадим быстро подошел к нему и скороговоркой сказал:
— Дружище! Из-за недостатка времени буду очень краток: недавно позвонил Иосиф Штэйман, мой сокурсник – помните на вечере — поэт?
Михаил неуверенно кивнул, припоминая.
— Так вот, он очень просил передать Вам, что какая-то особа очень заинтересовалась Вами и просит быть сегодня для разговора в Доме литераторов, что недалеко от Трёхсвятительской улицы и Дома с химерами, в 7 часов вечера.
— Благодарю Вас, дружище! Буду непременно!
И Михаил задумался, медленно направляясь в свой кабинет:
— Кто бы это мог быть? Что за разговор? Чего хочет этот человек? Наверное, кто-то не согласен с какой-то статьёй?..

У дома литераторов на крылечке стоял Иосиф Штэйман. Он куда-то торопился, часто поглядывая на часы. Лицо его было озабочено. Увидев Михаила, он встрепенулся:
— О, здравствуйте! Прохладно сегодня, не так-ли? Проходите в гардеробную, раздевайтесь. Я жду Вас там.
Михаил разделся, причесался и, потирая озябшие руки, вышел в фойе. Здесь было тепло и уютно. Стены красиво отделаны карельской берёзой. Он ждал, что Иосиф сейчас объяснит с кем предстоит встреча и для чего. Но вместо этого он услышал:
— Сегодня здесь проходит чтение только что вышедшей книги Семёна Уздечкина. Совершенно живой материал, знаете-ли! Он специально ездил на войну с японией, чтоб описать ужасы боевых будней. Идёмте скорее, уже началось…
Иосиф тихо открыл дверь в небольшой зал и пригнувшись пошел по проходу, куда-то в первые ряды, жестом показывая следовать за ним. Затем, он указал на два свободных места в 4-м ряду, пропустил вперёд Михаила и сел рядом. Кругом стояла тишина, а писатель Уздечкин заунывно читал выдержки из своей книги, то и дело шаря пальцами в рыжей реденькой бородке.
— «…санитар бинтовал посиневшую руку раненого, не замечая , что тот давно лежит без движения, наверно уж помёр…»
В этот момент Михаил заметил какое-то шевеление в кресле слева и услышал приглушенный шепот. Он обернулся и увидел лицо девицы, кого-то ему напоминавшее.Девица прошептала:
— Здравствуйте…
Михаил почувствовал, какой-то, неприятный запах и, морщась, ответил:
— Здравствуйте! — Вспоминая, кто это такая. А писатель Уздечкин продолжал читать:
— «…а когда санитар закончил бинтовать и, завязывая последний узел, с одного конца бинта рука соскользнула, и он невольно дёрнул за другой, то рука раненого выскользнула из рукава. Видно, была она оторвана снарядом…»
Михаил ещё раз взглянул на соседку и шепотом сказал Иосифу:
— Здесь сидит та самая поэтесса, которая читала тогда на бале, кажется, про какую-то птицу. Не помню, как её звали. Вот уж, поистенне , мир тесен! Хотя, видимо, она в этом доме бывает часто. Это я тут случайный человек. Интересно, кто и где меня здесь ожидает?…
Иосиф приложил палец к губам и прошептал:
— Нина Кишкина её зовут. Поговорим в перерыве…
Зал завороженно слушал писателя. Девица слева от Михаила делала какие-то беспокойные движения руками и Атлантов краем глаза заметил, что она всё время промокает нос скомканной тряпкой. Он невольно отстранился от неё, подумав:
— «Не хватало ещё чтоб она тут расчихалась.Хоть бы не заразиться».
Атлантов облокотился о подлокотник рядом с Иосифом и стал ждать перерыва. Ни книга, ни писатель Уздечкин ему не понравились. Иосиф сидел как завороженный, не двигаясь, и внимательно слушал читающего. Михаил сделал отрешенное лицо и стал ждать окончания презентации. Наконец,он услышал слова благодарности за внимание к книге и понял, что дождался конца. В зале послышалось многочисленное шевеление. А девица слева спрашивала понравилась-ли Михаилу книга, обдав неприятным запахом изо рта. Михаил, отстранившись от неё, ответил:
— В целом понравилась, но я почему-то не мог сосредоточиться и слушал не внимательно. Одну минуточку…
Михаил повернулся к Иосифу и на лице появилось изумление: Иосифа, уже, не было. Михаил внимательно присмотрелся к расходящимся зрителям и не нашел его.
— Странно…Может быть он ждёт в фойе?…
Он направился в фойе. Девица семенила рядом и скороговоркой говорила:
— Манера письма Уздечкина, просто, подкупает. Вы не находите?…Стиль — тоже, очень необычен, не так-ли?
Михаил рассеянно соглашался. Но и в фойе Иосифа, тоже, не было видно. Михаил, быстро одеваясь, говорил сам себе:
— « …что за чертовщина? Как испарился в один миг куда-то. Как можно так поступать? Вот странные люди! Может быть у человека, назначившего мне встречу, было какое-то важное дело ко мне? Теперь как мы найдёмся?»
Торопливо одеваясь, Михаил совсем не замечал неотступно следующую за ним Нину Кишкину. Он торопливо сбежал со ступенек «Дома литераторов» , натягивая перчатки, и сердито плюнул. Услышав торопливые шаги сзади, он обернулся и разочарованно увидел Нину. Она, запыхавшись, сказала:
— Ах, простите, что я догоняю Вас! Но мне нужно поговорить с Вами. Мнение образованного журналиста для меня , как начинающего поэта , очень важно.
Михаил без удовольствия замедлил шаг и пошел рядом с нею.
— Да….пожалуйста. Я готов ответить на ваши вопросы.
— Что Вы можете сказать о манере письма этого писателя?
Михаил с нескрываемым злом ответил:
— Что греха таить? Манера его письма мне не понравилась! Мало того, я просто удивлён, как сидящие в зале смогли выдержать до конца это испытание? Простите , но на мой взгляд, он просто малограмотный человек! В тех выдержках, которые он зачитывал, сказывается ограниченный склад ума этого человека!…
Нина с большой радостью сказала:
— Ах! Как я рада, что мы с Вами единомышленники!Мне, тоже, не понравилось его произведение!
Писклявым голосом произнесла она, гнусавя забитым носом. Михаил распалялся всё больше:
— Я вообще не понимаю как может человек заниматься делом которого не знает! Как много у нас сейчас в литературе дилетантов! Все что-то пишут! И, мало того, что-то ещё мнят из себя!
Нина не понимая намёка, как будто её это ни какой стороной не может коснуться, напевала далее:
— О, я полностью с Вами согласна. Столько ненужного написано в последнее время, что очень трудно выбрать для чтения подходящее.Я очень люблю читать. Дома у нас хорошая библиотека. Моя мама врач, очень хороший диагностик. Она спасла много известных людей. Да Вы, наверное, слышали о ней, Анастасия Романовна Кишкина?
Михаил -идя быстро, не замедляя шага, продолжал разговор:
— Нет , к сожалению, я не слышал. А кто Ваш отец?
— Мой папа большой специалист по строительству. Многие богатые дачи в Ирпине — это плоды его труда.
Нина, запыхавшись, семенила рядом. Она казалась немощной, говорила в нос, постоянно прикладывая к носу скомканую грязную тряпицу. На ней было потёртое длинное выцветшее пальто, меховая шапка из старой облезшей лисы и такая-же муфта, в которую она прятала тряпку для носа. Они спустились на Крещятик и она , вдруг, пошатнувшись, тихо и с большим трудом проговорила:
— Простите, я сильно простудилась. Кажется,у меня сильный жар. Мама была права,не надо было мне идти сегодня в Дом литераторов. И сейчяс я чувствую себя очень плохо…Не могли бы Вы взять извозчика и отвести меня домой? Мои родители будут Вам очень признательны…
Михаил -спохватившись остановился:
— Да,да конечно! Я сейчас-же найму извозчика. Где вы живёте?
Он спешно помог ей усесться на близстоящей скамейке, мыслено ругаясь: «Где ты взялась на мою голову?».
Нина, уже, еле слышно произнесла:
— Я живу в Липках…
Из её рта, опять, пахнуло неприятным запахом и Михаил, скривившись, отпрянул.
Извозчик остановился около старого покосившегося дома.Нина с помощью Михаила, с трудом, вылезла из повозки и поддерживаемая им, еле доплелась до двери, но постучать уже не смогла, повиснув на его руке.Дверь открыла очень пожилая неухоженная женщина. Сделав удивлённое лицо, не глядя на дочь,но не отрывая взгляда от Михаила – она спросила:
— Ниночка, дорогая, что случилось? Кто этот молодой человек?
Нина еле слышным голосом сказала:
— Ничего страшного, мама… Ты была права. Всё-таки, я не здорова и не нужно мне было идти сегодня в Дом литераторов.
Старуха — во все глаза глазея на Михаила, говорила:
— Да, да! Так я-же тебе говорила! Конечно-же, говорила! Но ты таки не послушала.
Михаил всё ещё поддерживал больную за локоть,опасаясь, чтоб она не упала и ждал, когда-же мать заберёт её. Но мама не спешила, т. к. не всё ещё выяснила.
— Так что-же, всё-таки, случилось? Кто этот интересный молодой человек?
Нина раздраженно пояснила:
— Мама, это Михаил Атлантов, журналист.Он предложил мне свою помощь, решил доставить домой, когда на улице мне стало совсем плохо. Михаил, это моя мама, Анастасия Романовна.
Анастасия Романовна -наигранно удивлённо:
— Ах, так? Наверное, Вы очень хороший человек, если не оставили мою Ниночку погибать на улице? Проходите-же! Что Вы стоите до сих пор на улице? Помогите Ниночке войти в прихожую.
— Благодарю Вас за приглашение, но я спешу и должен идти.
Михаил попытался передать Нину с рук на руки но Настасья Романовна не спешила принять её и твердила своё:
— Проходите, молодой человек! Не стесняйтесь! На улице так сыро и холодно , что сейчас в самый раз выпить чашечку горячего чая. Ниночка, нельзя же быть такой неблагодарной! Пригласи-же молодого человека!
И Нина,уже, окрепшим голосом сказала:
— Входите, пожалуйста! Мама так Вас просит!
Михаил вошел в прихожую, заваленную какими-то тюками, сломанными табуретками, стульями и бог знает чем ещё. От спёртого запаха внутри дома он сморщился и взялся за нос, нехотя раздеваясь. Мать приняла его пальто и повесила на крючек. Нина схватила его шляпу и бодро подпрыгнув, положила её на полку.
— Проходите , молодой человек и садитесь вот здесь.
Указала мама на кресло с совершенно обносившейся обивкой.Михаил сел, привстал и оглянулся на кресло, издающее отвратительный запах. Затем, с надеждой, он взглянул на форточку. Но она была заклеена пожелтевшей от времени газетой.В гостиной стояло ещё такое-же кресло, дырявый диван и источенная шашнем горка с мутной стекляной посудой. По середине был ободранный стол с ножками из разного дерева.Мать и дочь удалились на кухню и там о чём–то шептались.Через некоторое время Нина вынесла из кухни серебряный поднос со щербатыми чайными чашками и такой-же тарелкой с нарезанным яблочным пирогом. Она деловито молча расставила всё это на столе и опять ушла на кухню, откуда тот час послышался шепот. Она была всё в том–же выцветшем платье, что и на болу, худая и бледная , с чернотой под глазами.Смотреть на неё было неприятно. На вид ей было лет двадцать пять.Медленно, еле переставляя ноги, каждым движением прося сочуствия, вышла из кухни мать и увидев пересевшего с указанного места гостя, встрепенулась:
— Молодой человек, гости унас всегда сидят в том кресле!
— Простите, я не знал.
И он, в недоумении, пересел на старое место.
На матери была старая залатанная кофта. Длинная серая юбка порвана в нескольких местах.
— Молодой человек, мы решили предложить Вам чаю, но может быть Вы голодны? Не стесняйтесь,в нашем доме всегда есть что покушать.
— По правде сказать, после работы я не успел поужинать, поспешил в Дом литераторов и сейчас очень голоден!
Мать и дочь опять удалились на кухню и долго шептались, пока Нина на том–же подносе не вынесла кусок фаршированной рыбы и горячую отварную картошку. Михаил подумал:
— «Вот ведь как бывает! Как будто, ждали меня и специально подготовились. Бывают–же такие совпадения!»
Он посмотрел на свои руки и сказал:
— Могу я пойти вымыть руки?
Нина подняла указательный палец и сказала:
— Одну минуточку!
Она пошла на кухню к маме, откуда тотчас донёсся громкий шёпот:
— Мама, он хочет помыть руки…
Мама и дочь совещались несколько минут. Затем, вышла мама и тяжелой походкой прошла в дверь сбоку от прихожей…Прошло ещё минут десять, пока мама гремела тазами и корытами за той дверью и чем-то шуршала. Наконец, она вышла и пригласила Михаила вымыть руки. Нина всё это время бесшумно находилась на кухне. Наконец, усевшись за стол, Михаил спросил у Нины:
— Простите, нельзя-ли попросить салфетку,чтоб не закапать галстук?
Нина, опять, ушла на кухню к маме, плотно прикрыв за собой дверь и начала шептаться. Наконец, она появилась с серым застиранным мятым льняным полотенцем в руках. Со значительной гримассой она подала полотенце Михаилу и опять удалилась на кухню. Он был голоден и не хотел, уже, думать о том, какого цвета и свежести это полотенце. Дома у себя он не пользовался салфетками,т.к. никогда не ел в галстуке, поэтому взял вилку, между зубцами кторой было что-то черное и стал протирать её этим полотенцем.
Из кухни вышла мама и спросила гостя:
— Молодой человек, наверное, Вы тоже продрогли, так может , чтоб Вы не заболели, желаете выпить рюмочку наливочки?
Михаил, улыбаясь, ответил обводя взглядом стол:
— Да, если позволите, под такую закуску можно и выпить!
Нина, тотчас, вынесла мутную рюмочку с чем-то бордовым. Она поставила её перед Михаилом и села напротив на диван, потупив глаза. Появившаяся мама села на скрипучий стул поодаль от стола. Михаил причмокнул, выпив наливку и,как обычно, прихваливая и приукивая – принялся за еду. Мать и дочь молча рассматривали его, изредка переглядываясь, как бы прицениваясь, но он апетитно ел и не стеснялся их, размышляя:
— «Поем и уйду. Чего стесняться? Это случайное застолье – всё равно никогда больше не повторится».
Выпитая рюмочка и вкусная еда придали ему настроения и он, весело балагуря, хвалил хозяек за вкусный ужин. Было, как-то, неудобно спросить, где хозяин дома. Но и не спросить – было бестактно.
— А где-же хозяин этого гостеприимного дома?
Настасья Романовна многозначительно ответила:
— Он много работает, устаёт и сейчас спит.
— Благодарю вас, щедрые хозяйки! Всё было очень вкусно.
Раскрасневшийся, сытый Михаил попытался сесть на стул, стоявший поблизости.
— Нет,нет – сюда садитесь, пожалуйста, молодой человек – на гостевое кресло и позвольте Вас спросить? Кто Ваши родители?
Михаил не хотел говорить о своей семье много и ответил кратко:
— Мои родители степенные пожилые люди. Я у них поздний сын. Есть у меня ещё старшая сестра. Живёт с семьёй на окраине Киева.
— И где-же Вы работаете? – Медленно, продолжая прицениваться, выговаривала мама.
Михаил – с лёгкой усмешкой ответил:
— Работаю репортёром в газете «Киевлянин».
— А где-же Вы живёте?
— Я живу с родителями на Сырце.
Нина нервно, с достоинством вмешалась в разговор:
— Мама, может быть, не надо утомлять гостя расспросами?…Вас интересовала наша библиотека? Я могу Вам её показать.
— Да, если позволите, я бы взглянул на ваши книги.
Он, уже, не очень спешил уходить. Наливка и еда расслабили его и этот дом, уже, не стал казаться таким неприятным, как на первый взгляд.
Михаил вошел в полутёмную комнату Нины. У стены стоял покосившийся шкаф,забитый старинными медицинскими книгами, растрёпанными журналами и газетами.Нина молча села в углу на диване . Михаил из вежливости рассматривал старые издания, изредка встречая книги знакомых писателей.
Нина значительно предложила:
— Хотите что-нибудь почитать? Мы, вообще-то, никому не даём наши книги, но Вам мама, может быть, разрешит. Я вижу – Вы ей понравились.
— Ну, если мне будет позволено, я бы почитал Тургенева. Давно не заглядывал в его творения…
В дверь постучали ипослышался голос матери:
— Ниночка…Уже поздно. Так, может быть, гость устал и хочет пойти домой отдыхать?..
Михаил поспешно вернулся в гостиную.
— Позвольте спросить – могу-ли я почитать эту книгу? А через недельку я вам её верну.
— Молодой человек, книги – это большая ценность!Мы не любим давать их. Но Вам мы доверяем, так можете себе взять и почитать. А ровно через неделю Вы нам её принесёте. Сегодня у нас что, понедельник? Так вот – в пятницу мы Вас ждём к шести часам. Вы будете? Непременно будете? Нам нужно знать точно, т.к. мы отложим все наши дела и будем ждать Вас.
Михаил – улыбаясь:
— Спасибо большое за доверие и за книгу! Я буду к назначенному часу непременно…
Он вышел на улицу и, как-то, сразу забыл об этом гостеприимном доме. Чаще всего, теперь, он думал о своих статьях и заметках.

Глава 30.

Атлантов ехал в трамвае в редакцию. На одной из остановок вбежал мальчик с кипой газет «Русские ведомости» и, размахивая одной из них, беспрестанно и громко кричал:
— Конституция! Царский Манифест! Покупайте свежую газету!
Все мужчины немедленно потянулись за газетой. Михаил открыл первую страницу и растеренным взглядом начал читать:

МАНИФЕСТ
…Смуты и волнения в столицах и многих местностях Империи Нашей великой и тяжкой скорбью преисполняет сердце наше…
1.Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.
2 . Не остонавливая предназначительнных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь-же к участию в Думе…те классы населения, которые ныне совсем лишены прав…
3. Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы…

Атлантову стало тесно и душно в трамвае. Как назло, ещё раздражала рядом сидящяя пассажирка,наверняка не умеющая читать, но не мигая установившаяся в его газету, крепко держащая на коленях накрытую клетчатым платком корзину.
Михаил вышел на остановке « Ярославов Вал» и пошел пешком, делая своё « Фу-у-у-у-у», размышляя почти вслух, и делая жесты руками:
— «…Всё-таки, они склонили государя сделать этот шаг! Ай-яй-яй-яй! Теперь их ничто не остановит. Дальше они захотят большего…Теперь революционеры всех мастей поднимут свои головы. Господи, что будет дальше?»
Он сокрушенно качал головой и вздыхал…
— «Но как-же государь пошел на это, предав устои своих предков, их стараниями завоёванный авторитет и незыблемость?.. Да, видимо у государя не было другого выхода…Припёрли к стенке…»
Далеко впереди , со стороны Университета, он увидел большое скопление людей и подумал:
— «Наверное, что-то случилось. Возможно,дорожное проишествие . Да…Век технического прогресса. Когда на улицах трамваи и автомобили, всё может статься…»
Толпа двигалась по Караваевской, в том-же направлении, куда шел Атлантов. Почти, у всех к верхней одежде было прикреплено что-то красное – или тряпка, или лента. Они несли красные флаги и транспоранты, на которых мелькало слово «ДОЛОЙ» и громко кричали, образуя общий гул. Михаил, то у одного, то у другого демонстранта пытался выяснить, что означает это шествие, но они шарахались от него, ширя глаза, как от сумашедшего. В толпе больше всего было студентов в синих фуражках, и один из них, услышав вопрос Михаила, покрутил указательным пальцем у своего виска и сказал:
— Ты что?.. Откуда свалился? Ведь Конституция-же!
Студент сокрушенно покачал головой и побежал дальше. Другой студент выскочил из толпы и с радостью засунул в петлицу Михаила кусок красной ленты. Михаил остановился, вытащил ленту и не понимая, что всё это значит, сунул её в карман. Чем ближе было до центра города,тем больше становилось людей. В толпе, особенно, преобладал красный цвет. Женщины и девчата в большенстве были в красных косынках и, даже, в юбках. Все были несказанно веселы.
На Крещатике, внизу, было сплошное людское море. То там, то тут, виднелись ораторы, окруженные и заглушаемые толпой. Все балконы ближайших домов были увешаны людьми.Возле Думы люди стояли в плотную , как в церкви. С балкона Думы , что-то кричали ораторы, но внизу ничего не было слышно. Атлантов протискивался к оратору и слышал обрывки фраз выступающих, призывающих к спокойствию и что никаких указаний из столицы нет. А из толпы, всё чаще, слышались призывы « к свержению» , «к восстанию», выкрики «Долой» и « Да здравствует!». Вдруг, царская корона, украшавшая думский балкон, сорвалась и упала в грязь. Толпа ахнула и притихла. Затем по толпе пронеслось:
-Они сбросили царскую корону!..
Многие демонстранты, плюя на землю, стали расходиться. В Думе происходило то, что понять было, просто, невозможно.А большая группа студентов, во главе энергичных еврейских парней, ворвалась в зал заседаний Думы, начала срывать и рвать царские портреты. Некоторым императорам из династии выкололи глаза. Один из студентов, рыжый и кудрявый, носил на себе эту раму и одичало кричал:
— Теперь я император! Царь я теперь!..
Со стороны Трёхсвятительской улицы к Думе быстро приближался конный отряд. Толпа студентов ринулась на балкон и кто-то из них выстрелил в конников. Командир конного отряда, поколебавшись, скомандовал:
— По думскому балкону, ответный-пли!.
Прозвучали выстрелы и огромная толпа быстро разбежалась в разные стороны…

В редакцию вошел взволнованный и раскрасневшийся Михаил, сообщив с порога:
— Господа! Мир перевернулся!.. Знаете-ли Вы, что происходит на улицах? Я был свидетелем начала чего-то неминуемо-грядущего! Но, я вижу и вы все в волнении?…
Вадим пояснил:
— Они были здесь…
Михаил измученно сказал:
— И что-же они хотели?
— Требуют закрыть «Киевлянина», т.к.всем известно, что наше издание поддерживает ныне существующую власть. Но хорошо сработала охрана и не впустила их в здание.
— Как Вы думаете, дружище, надолго растянется вся это неразбериха?
И Вадим заверил:
— Нет, ну что Вы! Ведь не дураки-же там, наверху! Я думаю, завтра порядок уже будет востановлен. Но вот какая штука… К редактору приходили представители от противников революционеров за советом. Делегаты хотят организовать ответную демонстрацию с государственным флагом, в ответ на красные банты.Среди этих пришельцев были три в манишках и ботинках, а четвёртый в блузе и сапогах, т.е. парикмахер, служащий канцелярии в акцизе, владелец бакалейной лавки и рабочий. Они в разнобой кричали:
— « Мы так не можем! Мы не согласны и не позволим так! Какое они имеют право? Они красной тряпке подчиняются, а мы к трёх цветной привыкли, как наши деды и отцы!»
А рабочий, еле сдерживая себя, орал:
— « Бей их, бей их сволочей! Спасай Россию!»
Остальные говорили , что бить не надо. Но рабочий не унимался:
— «Они корону сорвали? Бей их!»
Но редактор, бледный от волнения, объяснил им:
— Нет господа, я считаю, каждый должен заниматься своим делом. Я советую вам идти на своё рабочее место и продолжать работу. Иначе, слишком много хлопот вы наделаете государю — усмирять и тех и других. Они начали демонстрацией а кончили стрельбой. И с вами так будет.
— Правильно! Бей их сволочей!
Выкрикнул рабочий и они все удалились.Когда они ушли, редактор сказал:
— «Будут погромы!»А теперь слышите — телефон не умолкает. Это звонят из разных полицейских участков, что начались погромы. Как всегда, во всём обвинили евреев.
Открылась дверь и вошла группа наборщиков. Обращаясь к редактору они сказали:
— Мы бы с дорогой душой, господин редактор, но не можем работать больше.Забастовщики, опять, приходили и сказали, что если мы будем продолжать работу, то они наши семьи вырежут. Мы боимся. Что нам делать?
Перебивая друг друга, говорили наборщики.
— Прошу Вас! Не для себя прошу! Для всей России! Нельзя им уступать сейчас! Если уступите — останетесь без куска хлеба и вся Россия будет такова.
Но большинство наборщиков, повторяя слова: «Боимся» и «не смеем», ушли. Остались только двое, помявшись, они сказали:
— Мы наберём. Хоть две страницы наберём, чтоб не уступать им, Дмитрий Иванович! Дайте нам на водку для храбрости и к утру наберём.
Редактор дал им денег, они ушли. А Пихно удалился к себе в кабинет.Вадим с сожалением сказал:
— Он выглядит сегодня усталым. Целый день к нему рвутся посетители и разные делегации.
Михаил направился в свой кабинет:
— Пойу к себе. Надо обобщить увиденное для завтрашнего номера.
Вышел редактор и сказал:
— Господин Атлантов, я хочу просить Вас присуствовать в местах еврейских погромов и дать исчерпывающую информацию. Позвоните в войска, участвующие в ликвидации еврейских погромов и определитесь к кому лучше присоедениться. Простите, время нынче требует разъяснения для людей в печати, чтоб они могли понимать, что творят.

Отряд солдат нестройным шагом шел по улице Киева. Михаил догнал командира этого отряда и спросил:
— Скажите, будьте любезны, как называется ваш отряд?
Командир, не останавливаясь, ответил:
— Это рота 4-го сапёрного батальёна. С кем имею честь?
— Я из редакции газеты «Киевлянин», Михаил Атлантов.По телефону я разговаривал с полковником Лобовым. Это ваш командир?
— Да. Извините. Не имею времени остановится для беседы.Я извещен о том,что в моей роте будут из редакции.Прошу Вас следовать с нами.
Атлантов, едва успевая за ротой поинтересовался:
— Куда мы идём?
— На Димеевку.
Рота миновала улицы и вышла в бедные кварталы окраины. За углом слышались истошные крики и бой стёкол. Михаил поинтересовался у ротного:
— Что там?
— Еврейский погром. Вы ещё не видели этого зрелища?
Завернули за угол. Кругом густая чёрная грязь. Маленькие домишки. Кривые улицы. На дороге лежал старый еврей в судоргах. Михаил, ринувшись к лежащему, спросил:
— Что с ним?
Ротный пояснил:
— Наверное, кончается.
— Почему его убили? – Со страхом выяснял Атлантов.
— Наверное, он стрелял. Тут только тех убивают кто стреляет, обороняясь от погромщиков.
Михаил в недоумении застыл, выйдя с ротой из за следующего угла:
— Что это? Почему эта улица белая? Ведь, не зима-же?
Ротный объяснил:
— Это перья из перин и подушек! Гляди — как снег выпал!
Кругом были разорённые жалкие еврейские халупы. Все окна выбиты, часто даже с рамами. Жалкие пожитки этих домов были истерзаны и валялись в грязи. Нелепо раскарячившийся стол, шкаф с проломанным днищем, камод с вывороченными внутренностями, сломанные стулья, диваны, мотрацы, кровати, занавески, тряпьё, вдавленные в грязь разбитые тарелки, разломанные лампы, остатки жалких картин, смятые стенные часы….
Михаил застыл, подумав:
— Какой ужас!… Но, самое страшное здесь-это дома без окон!Они как слепые, взирают на весь этот кошмар…
Из за угла появился полицейский надзиратель и сообщил, что на соседней улице свежие погромы.Рота двинулась туда для усмирения. Атлантов бежал сбоку. Вдруг, из-за угла хлынула огромная толпа людей, напоминающая носильщиков.Это были в основном женщины, нагрузившие на себя все, что только можно было унести.
Ротный громко приказал:
— А ну, сейчас-же оставить всё награбленное! Немедленно!
И ротный поспешил туда, за угол, откуда доносился звон стёкол и крики. Атлантов бежал рядом с ротным и они поняли, что солдаты отстали. Остановившись, ротный и Михаил увидели комическую картину: их солдаты с трудом двигались и были нагружены, как верблюды, тащя на себе каждый и самовар, и мешок с мукой, и огромную люстру и половую щётку. Ротный, еле сдерживая смех, заорал:
— Да бросте-же всё это, чёрт вас возьми!
Солдаты бережно оставили всё на обочине улицы и, оглядываясь, словно запоминая где оставили, продолжили идти за ротным.
За следующим углом была только что разгромленная улица. В разбитые окна было видно как грабят в домах.Ротный пояснил:
— Это, тоже, не погромщики. Эти только тащят. А голова погрома дальше. Именно её надо остановить.Тех, кто бросается на целые дома. А здесь уже всё кончено. Рота, вперёд!
За следующим поворотом увидели человек тридцать. Взрослые рабочие и мальчишки. Все были вооружены какими-то металлическими трубами. Они только что, разогнавшись, атаковали очередную лачугу, со всего размаху ударив по окнам. Рамы разлетелись в мелкие кусочки и хибара, как-бы, ослепла. А банда громил ринулась на соседнюю хибару. Солдаты бросились на них и стали бить прикладами, но видимо, не очень сильно,т.к.погромщики вырывались и убегали. Эти погромщики были разогнаны. Евреев нигде не было видно.Никаких жертв не было тоже.Позади солдат нарастала толпа людей и кричала:
— Жиды сбросили корону! Мы не позволим!Как они посмели? Мы не желаем!
Ротный был в растерянности, а Атлантов, не задумываясь вышел к толпе и сказал:
— Да! Вчера в Думе были порваны царские портреты, сброшена корона и с балкона Думы была устроена стрельба. За это всё царская армия стреляла в нарушителей.И если опять это случится, опять будет стрелять армия. И не вы не позволите, а простите, армия, блюститель порядка, не позволит! Потому, что она служит нашему императору, чтобы честь государя императора и страны защищать! И вам она не позволит устраивать беспорядки! Вы поступаете несправедливо.Кого громите? Разве тех , кто портреты порвал? Вы громите этих жалких еврейских бедняков, которые в этих лачугах живут, которые и знать ничего не знают. Янкеля и Мошку, которые керосином и солью на один рубль в день торгуют? Или жена его, Хайка, она что-ли корону сбросила?
Послышался голос из толпы:
— Пожалуй, правильно этот молодой господин говорит!
Атлантов продолжил:
— Ради царя хотите чужим добром себе узлы набивать?
И толпа стала расходиться. Оставшиеся стояли и молчали.Атлантов шел сбоку шагающей роты. Вдруг, из-за поворота быстро хлынула новая толпа с трёхцветными российскими флагами, с хоругвиями и крестами, с портретами государя и наследника. Толпа была огромной и громко пела российский гимн. Рота и Атлантов были моментально поглощены нахлынувшей толпой, быстро прошедшей и оставившей роту в том-же порядке.

У окна сидел Яков Иванович и малограмотно запинаясь, читал Варваре статью их сына в газете. Варвара сужасом слушала, расширив глаза, наполненные слезами:
— «… Кровь несчастных жертв, весь ужас стихийного разгула, пережитого многими тысячами населения, все несчастья и разорение, которое постигло многих, а многих лишило,даже, жалкого крова и последнего куска хлеба, падает на голову тех безумцев, которые вызвали взрыв и так кощунственно оскорбили русскую совесть и святыню. Это великий и любящий народ! Но вы заставили его понять, что значит революционное насилие. Вы заставили понять, что вы предаёте поруганию его святейшие верования! И ненависть против оскорбителей разразилась в погром евреев, которых он счел вашими соучастниками. Мы – сыны великого народа! Мы – христиане! И мы обязаны удержать всеми средствами страсти народные!..»
Яков Иванович прерываясь, комментировал:
— Слыхала – что твой сын пишет?Погляди на него! Ишь – какой пророк выискался! Уж и за людей берётся судить. Высоко взлетел, как бы больно не упасть, потом, с этой высоты!
Варвара громко всхлипнула, давно накопившимся рыданием, передником вытирая нос. Яков не выдержал:
— Тьфу ты! О чем бы не читал тебе – одни слёзы! У тебя что – вместо мозгов сопли? Гляди что кругом делается – Мир перевернулся!
— Господи, прости и помилуй! Свят! Свят!Свят!…
Вторила Варвара.
Яков Иванович с яростью бросил газету на пол и улёгся на свою кровать, со всей злостью укрываясь шинелью.

Михаил Атлантов сидел в своём рабочем кабинете за столом, заваленном бумагами. Он непрерывно что-то писал. В дверь вошла дама-секретарь и тихо сказала:
— Господин Атлантов, Вас к телефону!
— Да? Благодарю Вас.
Он вышел в репортёрскую и ответил по телефону:
— Атлантов у телефона…
В трубке шипело и потрескивало,пока наконец, не послышался слабый простуженный женский голос:
— Михаил, это говорит Нина Кишкина…
Михаилнапрягся всем выражением лица, пытаясь вспомнить кто это.
— Я слушаю Вас внимательно! Продолжайте, пожалуйста! Чем могу быть полезен?
Нина – после паузы:
— Вы обещали в пятницу быть у нас, чтоб вернуть книгу. Но прошла ещё одна пятница. Мама очень волнуется. Когда Вы принесёте её?
Михаил вспомнил кто это и, не обрадовавшись, продолжил:
— О!.. Простите меня, ради Бога! Столько событий, а следовательно и работы, что я забыл обо всём на свете. Когда я могу принести книгу и извиниться за задержку?
Нина – назидательно:
— Вы можете это сделать завтра, в 6 часов вечера.
Михаил задумался, сможет-ли он завтра:
— Завтра…Завтра…
Нина прогнусавила:
— Так Вы будете к назначенному часу? — Недовольно уточняла она.
— Да, пожалуй, завтра в это время я… свободен. Буду…
И Нина, не сказав больше ни слова, повесила трубку. Он подумал:
— Надо будет спросить у неё про Иосифа Штэйиана. Кажется, они близко знакомы. Интересно с кем-же, всё-таки, я должен был увидеться тогда в доме литераторов?

В кабинет Атлантова вошел задумчивый Вадим и, поздоровавшись за руку, присел возле стола.
— Что происходит, мой друг? Мне кажется, мы летим в тар-тарары головой вниз. У Вас не складывается такого впечатления?
— Вы имеете ввиду события последних дней?
— Да, конечно! Как Вы думаете – где мне пришлось провести прошлую ночь? О! Только не подумайте, что это было приятное свидание с дамой! Я всю ночь вместе с солдатами просидел в Голосеевском лесу! Кто-то пустил слух, что 10 тысяч евреев, вооружившись, собрались там и хотят устроить ответные погромы русским. Вечером туда к нам прибежала какая-то баба и громко голося, поведала ротному, что там на Софской, евреи режут её детей! Рота ринулась туда и ничего не обнаружила. А та баба потерялась в темноте…
Смеясь, рассказывал Вадим.
— И я, после присутствия на погромах убедился, что ожидать можно всего…А как Вы думаете,кто автор этого манифеста? Кто этот угнетённый и жаждущий свобод человек?
Вадим пожав плечами:
— Пожалуй, я затруднюсь ответить…Думаю, это Маклаков – известный юрист и член правительства государя. А, может быть и Коковцев, министр финансов царского правительства…Светлейшая голова, должен Вам сказать. А,впрочем, может я и ошибаюсь…Атлантов прервал его:
— Нет, смею Вам возразить. Вчера я просматривал «Вестник Европы», где графа Виттэ характеризуют как самого активного русского государственного деятеля нашей современности. Он разработал основные положения аграрной реформы. Заключил Портсмутский мир с Японией и…является автором Манифеста. В ближайшее время будет создан Совет Министров и он, видимо, будет первым премьер-министром.
— Что Вы говорите, Михаил? Да, действительно, как я мог заблуждаться? Но я думаю, нельзя упускать из виду и другую быстро растущую на политической арене, фигуру – Петра Аркадьевича Столыпина! От этой личности я ожидаю немало прогрессивных перемен.
— Да, вполне с Вами согласен, Вадим! Если, конечно, ему не помешают. Последнее время часто слышны критические выпады в его адрес…Скажите мне, мой друг, почему в мире всегда больше критиков, нежели деятельных прогрессивных людей? Как трудно,порой, превратить в жизнь ту или иную передовую идею. Сколько таких идей загублено на корню вот этими писсимистами и критиками!
Вадим, вздохнул:
— К сожалению, так было и так будет. Как правило, люди бесталанные, а их всё-таки, согласитесь – большинство в этом мире, очень склонны к антогонизму.
Вошла секретать:
— Господин Атлантов, Вас приглашает редактор.
— Прошу прощения, мой друг! Я надеюсь, наш неоконченный разговор мы продолжим позже.

Михаил вошел в кабинет редактора. Дмитрий Иванович, доброжелательно улыбаясь, идя навстречу вошедшему, сказал:
— Здравствуйте, коллега! Присаживайтесь, пожалуйста…Как Вам нравятся события последних дней?…Нравятся, нравятся. Я уверен. В Вашем возрасте, я помню, мне тоже нравилось всё этакое. Молодая кровь кипит и требует зрелищ. Вот Вам и зрелища! Не заставили себя ждать долго…
— Да,господин редактор, в отношении кипучести моей крови Вы,конечно, правы. Но почему-же она закипает от слова «революция» и у многих солидных людей? Вы только посмотрите какое множество умнейших, обладающих жизненным опытом достойнейших немолодых и состоятельных людей поддерживают революцию! Савва Морозов, например! Неужели он не понимает, что случись революция, он может лишиться своих высокоприбыльных заводов? Ведь, никому не известно, чем может кончиться любой переворот!
— Вы правы, господи Атлантов. Каждый человек должен заниматься только своим делом, расширять и преумножать своё производство для блага и укрепления нашей матушки России. Ведь смотрите, не в последних ходим! По многим видам деятельности занимаем ведущие места в мире!..
— Если позволите, г-н редактор, поделюсь с Вами своими соображениями и опасениями…Боюсь, добром всё это не кончится… Я не знаю – кто и что подавляет волю государя, но вижу, что страна наша безнадёжно отстаёт именно по этому показателю. Рядом с нами страны высочайшей культуры, высокого напряжения воли власти. Нельзя жить в таком неравенстве! Опасно такое соседство. Надо приложить какие-то большие усилия…Крайне необходим размах, изобретательность, творческий талант в империи власти! Нужен талантливый изобретатель в государственном деле!..Всё это очень волнует меня последнее время!
Дмитрий Иванович бодро поднялся из-за своего стола и, подойдя к Михаилу,энергично пожал руку.
— Благодарю Вас, г-н Атлантов! Иногда мне кажется, что Вы читаете мои мысли – настолько одинаково мы, подчас, смотрим на то или иное положение вещей. Я рад! Я очень рад, что не ошибся в Вас!
Сев обратно за стол, редактор продолжил:
— Уважаемый коллега! Я пригласил Вас для того, чтоб предложить командировку. События последнего времени всколыхнули не только наш Киев, но и многие другие города России. Думаю, читателям «Киевлянина» интересно будет узнать — что обо всём этом думают в Житомире, например. Вы согласны с моим предложением?
— Господин редактор, я нахожусь на работе и обязан с большим желанием выполнять любое желание своего руководства.
— Вот и прекрасно. Вот и договорились. Письменное распоряжение и конкретный план получите у секретаря немного позже…Желаю успеха, коллега.
— Благодарю Вас за доверие, г-н редактор! Сказал Атлантов,поднявшись.

Извозчик остановился у дома Кишкиных.Михаил спрыгнул с тарантаса, сказал извозчику ждать и направился к двери, держа книгу в руке. Из дома доносилось множество громких голосов, что-то бурно обсуждающих. На стук вышел пожилой мужчина, обрюзгший,с мешками под глазами, красными глазницами и сизоватым носом. Мужчина вопросительно, но доброжелательно уставился на Михаила.
— Здравствуйте! Прошу прощения за беспокойство, но не будет-ли для Вас затруднительно передать эту книгу Нине и поблагодарить её от имени Михаила?
Скороговоркой, чтоб не задерживать этого человека в дверях, прговорил Михаил.
— Ага… Так Вы и есть Михаил? Меня зовут Глеб Николаевич!
С большой радостью на лице сказал мужчина, протягивая руку Михаилу и продолжая:
— Я отец Ниночки! Так что-же мы здесь стоим? Проходите! Проходите пожалуйста! Не стесняйтесь! Сами ей и отдадите эту книгу. Прошлое Ваше посещение я проспал, так хоть сейчас познакомимся…
И он решительно посторонился, настаивая пройти в дом. Михаил расплатился с извозчиком и вошел,невольно сморщившись от неприятного запаха, но тут-же обо всём забыл, увидев полную гостиную людей, сидящих плотным кольцом и притихших при появлении гостя, жадно с откровением рассматривающих вошедшего щеголеватого господина. Нина сидела за столом одна и,казалось, была в центре событий.Михаил тут-же направился к ней с извинениями:
— Прошу прощения, господа, за невольное вторжение! Извините, Нина, за задержку книги и за моё неуместное появление. Я не знал, что у вас гости.
Вяло, с одолжением и болезненно гундося, она ответила:
— Ничего…Раздеваются у нас там…
Нина встала, ведя себя как именинница и повела Михаила в прихожую, где он нехотя и сомневаясь — разделся. Она стояла опершись спиной о дверной косяк, пока он раздевался и смотрела, куда-то, в бок. В гостиной поднялось жужжание шепота. На Нине сегодня клетчатое длинное платье с белым большим воротником, туго стянутое по талии. Казалось, она похудела ещё больше. Черные волосы уложены на затылке, от чего казалось на лице кроме длинного носа ничего больше нет. Из кухни вышла Настасья Романовна и, совсем по-родственному, доброжелательно заговорила:
— Аааа!.. Здравствуйте, здравствуйте молодой человек!Столько событий происходит в последнее время, таки я думаю, что Вы были очень заняты. Можете не извиняться, мы Вас уже простили. Проходите и садитесь на своё любимое место в кресле, вот сюда…
Михаила усадили в то-же кресло, а Нина с видом, что она сделала всё, что могла, опять села за пустой несервированный обеденный стол. Глеб Николаевич появился в гостиной после минутного отсутствия и сел среди гостей, покрякивая и облизывая толстые мокрые губы. Многочисленные гости продолжали молчать. Одна очень старая и сухонькая бабушка спросила Нину:
— Ниночка, таки как зовут этого молодого человека?
Михаил поднялся и сказал:
— О… Прошу прощения, господа! Я от растерянности не представился. Меня зовут Михаил Атлантов.
Нина очень буднично, с усталостью, ответила:
— Бабушка, ты слышала теперь?
Бабушка, опять обращаясь к Нине:
— И сколько-же ему лет, Ниночка?
Михаил – с улыбкой:
— Мне скоро будет 25 лет.
Бабушка – внучке:
— А какого-же он сословия, роду, племени?
Михаил – глядя на бабушку:
— Мои родители простые пожилые люди. Корни моего отца находятся в ростовской земле. А сам я ещё ни до каких титулов и званий не дослужился.
Вежливо ответил Михаил.
Бабушка– глядя на внучку:
— Таки, чем-же он занимается, внученька?
Нина – устало:
— Бабушка, он журналист. Работает в газете «Киевлянин».
Бабушка – внучке:
— И что-же, за это так хорошо платят, что он так дорого и красиво одевается?
Михаил раскатисто засмеялся и ответил бабушке:
— Вы знаете, сударыня, мои доходы зависят, в первую очередь, от моей прилежности и трудолюбия. Исходя из Вашей оценки моей внешности, я могу сделать вывод, что являюсь человеком неленивым и неплохо зарабатываю!
Гости засмеялись, переговариваясь и восторгаясь ответом Михаила:
-Какой умный молодой человек!
-Откровенный!
-Вежливый!
-Воспитанный юноша!
-А, красивый какой!
-И высокий – под потолок!
-Лицо как розовый персик!
— О… Благодарю вас, господа! Может быть, не все ваши слова соответствуют действительности, но мне приятны ваши комплименты.
Кое-кто из гостей стал подниматься и уходить. Михаил, тоже, поднялся:
— Господа, я ещё раз прошу прощения, что я своим несвоевременным приходом нарушил вашу компанию? Мне тоже пора домой…
Глеб Николаевия быстро подошел к Михаилу и энергично усадил его на место:
— Ну что Вы, Михаил! Не спешите так! Я бы очень хотел поговорить с таким образованным человеком. Столько событий в стране произошло за последнее время! Столько накипело на душе. Побудьте ещё у нас!
Нина молча и напряженно сидела на том-же месте, впившись локтями в стол. Глаза её бегали из стороны в сторону. Лицо выражало вопрос: «Уйдёт или останется?»
Гости незаметно быстро разошлись. Бабушка держась за поясницу, кряхтя и охая, но с достоинством, всем своим видом давая понять, что: « Ну вот. Я своё дело сделала хорошо», пожелав спокойной ночи – ушла куда-то в дальнюю комнату.
Глеб Николаевич пригласил Михаила за стол, сел напротив и обратился к жене:
— Ну что, Настенька, может поужинать пора?
Мать с дочерью поспешно удалились на кухню и там, бурно перешептываясь, загремели посудой.
— Я, молодой человек, строитель! Всю жизнь строю то дома,то дачи, а бывает и склады или магазины. Строю всё, что просят. Строители – народ крепкий и весёлый. А когда холодно на улице бывает, то и водочкой греемся. А то как-же? Можно и озябнуть!..
Балагурил раскрасневшийся Глеб Николаевич. Нина молча, поджав губы, не глядя на гостя, с достойно-непроницаемым лицом носила на стол еду и расставляла старые, с тёмными трещинами, тарелки. Наконец, из кухни вышла Настасья Романовна с графинчиком водки, в одной руке, с мутными стеклянными стаканами – в другой и предложила:
— А что, господа, давайте-ка выпьем!
Сказала она задорно и приказала мужу:
— Папа, налей-ка нам всем!
Нина молча села рядом с Михаилом, а мать к отцу напротив. Отец подрагивающей рукой плеснул в стаканы жене, дочери, налил по полному себе, гостю и сказал:
— Ну что, сынок, выпьем?
Настасья Романовна, кивая, подтвердила и родство и тост:
— Да,да!
Отец цокнулся со всеми поочереди и быстро опрокинул водку себе в рот. Женщины слегка пригубили и стали накладывать закуски мужчинам. Отец с болью в горле, с трудом выговорил:
— Ну что-же Вы, Михаил? За знакомство надо выпить до дна!
Михаил с досадой на лице, понимая что спорить и доказывать, что он непьющий – бесполезно, молча взял стакан и выпил всё, затем с трудом, еле слышно сказал:
— Пожалуйста, воды…
Нина быстро принесла стакан с водой. Михаил попил и стал есть. Глеб Николаевич, решив, что самое время переходить к разговору о государственных делах, серьёзно начал:
— И сколько-же их может быть?
Михаил – хмелея:
— Кого, простите?
Глеб Николаевич:
— Этих сволочей! Мальчишек этих паршивых!
— Каких мальчишек, простите?
— Да тех, что стрельбу устроили с думского балкона! Десять тысяч их может быть?
РаскрасневшийсяМихаил:
— Нет,конечно! Кучка студентов, всего-лишь.
Глеб Николаевич:
— Так в чем-же дело? Куда власти смотрят? Почему-же их всех не переловят?
Захмелевший отец тряс своими большими руками над столом и распалялся всё больше. Женщины нервничали. Мать уже делала на него всякие глаза и стала подталкивать локтем. Михаил решил переменить тему разговора и сказал:
— Прошу прощения, господа! Если мне будет позволено, я скажу свой любимый тост.
Настасья Романовна обрадовалась:
— О, да, да! Мы с радостью послушаем!

Пусть в жизни ждут вас только добрые слова.
И сердце никогда от боли не заплачет.
И пусть кружится ваша голова
От счастья, от любви и от удачи!

Настасья Романовна поблагодарила:
— Спасибо, молодой человек! Очень приятный был тост.Выпейте ещё, если хотите и покушайте хорошо.
Глеб Николаевич опрокинул в рот себе ещё один стакан водки и речи его стали бессвязными:
— А-о-у… Вот тебе…м…Фууууу…Что?…
Михаил больше пить не стал, но с аппетитом ел. Нина деловито и молча подкладывала ему в тарелку.
— У-у-у-у, как вкусно! Му-у-у-у! Я не знаю кто это готовил, но это просто великолепно! Эта запеченная рыба…А эта курочка…У-у-у…Да ещё и грибочки в сметане! Нет, я просто не в силах устоять…
Настасья Романовна сияла. Глеб Николаевич выдохся и умолк.Нина ёрзала на стуле, страстно желая вступить в разговор, но не знала как, когда и о чем. Наконец, она нашлась:
— Папа, наверное ты хочешь спать? Вы знаете, он так устаёт на работе, что привык рано ложиться. Поужинает и сразу спать.
Она помогла отцу подняться и повела его в спальню. Где-то, в другой комнате зазвенел телефон.
— Мама, я отвечу, сиди.
Михаил удивился:
— У вас есть телефон?
— Да, я врач и нередко мне звонят пациенты. И мужу часто звонят по работе. Раньше у меня была врачебная практика.Вон там есть кабинет для пациентов. Но, теперь, я уже мало работаю. Разве что в экстренных случаях консультирую, когда трудный диагноз. Годы, знаете-ли…Они, всё-таки, дают о себе знать.
Вернулась Нина и сказала:
— Звонила Сонечка, но я сказала, что у нас гости и мы пообщаемся завтра.
— Спасибо вам, милые женщины, за тёплый приём и вкусное угощенье. Извините, что я опять воспользовался вашим гостеприимством и засиделся за вашим столом. Уже поздно и мне пора.
Настасья Романовна:
— Ну что Вы, молодой человек? Приходите к нам, мы будем только рады! Да, кстати, на следующей неделе будет день рождения у Ниночки, так милости просим! Вы придёте? Это будет в среду…
— Прошу прощения, но я никак не смогу. Уезжаю в командировку.
Настасья Романовна:
— И куда-же Вы едете?
— В Житомир.
— Ниночка, какая радость! Там-же живет твоя тётя Галя! Попроси-же Михаила навестить её! Боже мой! Мы не виделись с нею уже сто лет! Если Вам не трудно, я дам Вам адрес, навестите её, расскажите как мы тут живём. И как она там поживает по приезде, расскажете нам. Пожалуйста, я таки очень Вас прошу, молодой человек! Бедная моя Галочка! Как там она?
Со слезами на глазах говорила Настасья Романовна.
— Да…Да… Конечно. Не расстраивайтесь, прошу Вас! Я постараюсь выполнить Вашу просьбу!
Михаил, уже оделся, когда мама подала ему мятый лист бумаги с адресом и сказала:
— Очень хорошо, что Вы пришли к нам сегодня. Счастливой дороги и удачи в командировке! Ниночка, проводи-же гостя!
И мама прикрыла дверь в гостиную, оставив их в коридоре.
Нина, стоя в стороне в прихожей, сказала:
— Это очень трудное для Вас поручение?..Вы позвоните нам из Житомира? Мама написала Вам наш телефон на бумаге с адресом… Вы точно позвоните?
— Ну…Я постараюсь…
Нина, с одолжением подала ледяную руку:
— До свидания. Счастливой дороги…
Он вышел на улицу и, после этого прощального рукопожатия,опять долго машинально вытирал руку об карман.

Глава 31.

По приезде в Житомир, Атлантов представился местным властям и ознакомил их со своим заданием. Приняли его очень радушно, наперебой приглашая остановиться каждый у себя дома. Но он вежливо отказался, не желая никого стеснять и втайне мечтая о тихом гостинничном номере, где вечером он будет один, сможет расслабиться и до поздна почитать. Воля гостя – закон для хозяев и ему заказали номер в центре города.
Номер оказался приятным,с тёплой печкой и с окнами на центральную улицу. Михаил подошел к окну, чтоб до конца открыть штору. День клонился к вечеру и хотелось впустить побольше света. Он залюбовался видом из окна и, так и не раздевшись, сел в кресло, стоящее рядом. На душе было спокойно и тихо. В номере тепло и уютно и, самое главное, что он один. Мысли медленным потоком плыли в голове:
— «…Как давно я не был наедине с собой. Да…В последний раз это было в комнате Евгении…Дорогая моя, как ты там?»
На глаза навернулись слёзы и он продолжил шепотом:
— «Помню… Всё помню, родная моя, и люблю ещё больше. Как приятно знать, что ты есть на этом свете. С кем ты? Где ты? С кем бы ты не была, всё-равно люблю! Будь только здорова и счастлива.А с меня довольно и того, что было. Я счастлив,что мы ходим по одной земле…»
Он смотрел на зимнюю улицу, где мела метель. Ехали быстрые экипажи и повозки, стараясь перегнать снежные вихри. Из-за всевозможных воротников и шапок, лиц редких прохожих не было видно.
— «Да…Вот и ещё один город. А сколько их таких на Руси великой! И везде живут люди. У каждого своя судьба и счастье…Вот идёт женщина,удивительно похожая на Катерину, мою сестру.Давно я у неё не был. Нехорошо так, ведь мы родные.По возвращении, обязательно навещу. Ну и что, что живёт не так, как бы мне хотелось? Это её дело. Она помогала мне расти…Интересно, какова политическая ситуация в этом городишке? Завтра приступаю к работе, а то сижу вот тут, расслабился. Даже раздеться лень. И,ведь, ничего такого там внизу нет, а оторваться невозможно…Вон бежит какая-то девушка в беличьей шубке и красной шали. Ха! Поскользнулась и думает что все вокруг видят, теперь, её позор. Ишь – оглядывается по сторонам…Ну вот и не видно её, уже, под подоконником. Убежала по каким-то своим девичьим делам.Бог с нею! Пусть себе бежит куда ей надо…Надо бы встать и раздеться. Потом закажу себе что-нибудь этакое вкусное на ужин. Пусть сюда принесут. А то…
В дверь раздался тихий торопливый стук. Михаил от неожиданности вздрогнул, встал и открыл дверь. Лицо его замерло в удивлении: перед ним стояла та самая девушка с улицы – в красной шали и, засмущавшись, она спросила:
— Вы корреспондент из газеты «Киевлянин» — Михаил Атлантов?
— Да…Чем могу служить?
— Ой…Вы извините, пожалуйста…Городские власти прислали меня к Вам.Всё-таки, Вы человек приезжий, да ещё впервые в нашем городе. А я, почти, Ваша коллега, тоже учусь журналистике . Уже понемногу пишу. Анной меня зовут…Но я вижу, Вы куда-то уходите, так если позволите, я зайду к Вам завтра…
И она так-же быстро, как и говорила, сделала шаг назад, собираясь уходить.
— Нет, нет! Проходите, пожалуйста! Я собирался просто пройтись, но могу сделать это и позже. Пожалуйста, прошу Вас, проходите!
— Так, может, вместе и пройдёмся? Я Вам покажу и расскажу что где находится.
Михаил, больше не раздумывая, запер дверь на ключ и они пошли на улицу.
Аня была очень необычно симпатична: огромные серые глаза, смеющиеся –даже, когда она серьёзна. Небольшой прямой носик и маленькие пухлые розовые губки, часто показывающие красивые зубы.
На улице темнело. Кое-где стояли высокие уличные фонари четырёхугольной формы, с зажжеными свечами внутри. Метель продолжалась и фонари светили только себе под ноги. Аня сразу приступила к обязанностям экскурсовода:
— Наш город очень маленький. Разбежаться здесь негде. Мне объяснили, что именно Вас интересует, поэтому идёмте сразу направо. Я покажу Вам синагогу, которая особенно пострадала во время погрома, если конечно там освещено…
Они медленно шли по улице. Аня постоянно скользила. Но Михаил не решался взять её под руку. Не знал как она к этому отнесётся. Из-за опасения упасть, разговор не клеился. Пройдя ещё немного, он сказал:
— Вы знаете, Аня, по-моему я выбрал неподходящее время для прогулки. Только мучаю Вас. Мы сейчас вернёмся и, если позволите, я приглашу Вас на ужин в корчму возле гостиницы. По-моему, самое время поужинать. Там в тепле, за столиком и поговорить можно обо всём. Пожалуйста, соглашайтесь, прошу Вас! Но она колебалась:
— Как-то неловко… Меня здесь все знают. Могут неправильно понять. Знаете, в наших периферийных городах нравы совсем другие. Порой, из ничего могут составить целую историю…
— Анечка, завтра мы всё равно будем вместе мелькать в городе. Ведь Вас об этом просили городские власти? Всё равно кто-то из Ваших знакомых увидит Вас со мной. Разве я не выгляжу приличным человеком? Они могут только из зависти устроить наговоры на Вас! Ну и пусть себе! Посудачат и перестанут. Зато я представляю наш вечер просто прекрасным! Может быть, всё-таки, рискнём?
Её прекрасные глаза брызнули озорными искрами. Она улыбнулась и сказала:
— Ну что-ж, давайте рискнём…

Маленькая корчма была приличным заведением. Половина столиков была, уже, занята посетителями. Михаил принял от Ани шубу и шаль. На некоторое время он замер, залюбовавшись девушкой. Она повернулась к зеркалу и поправляла волнистые пепельные волосы, заплетенные в толстую косу, которая заканчивалась ниже пояса красивыми завитками. Тёмно-синее муаровое платье облегало округлые бёдра и осиную талию. Белый кружевной воротник и пышные до локтя – рукава, делали её похожей на царицу. Она заметила в зеркале, что Михаил смотрит на неё и покраснела от смущения. А он не смог удержаться от комплимента:
— Позвольте Вам сказать, сударыня — Вы очень красивы! — Сказал он пересохшими губами.
— Спасибо! В нашем городе редко удаётся услышать комплименты…Давайте сядем вон там, в уголочке?
— Конечно! Где Вам будет угодно!
Она шла между столиков, негромко здороваясь с официантами и посетителями.Мужчины провожали её масляными взглядами. Михаил невольно рассматривал её сзади. Он помог ей сесть за столик и сам сел напротив.
— В Вас всё прекрасно: и лицо, и улыбка, и волосы…Вы удивительное создание, Аня! Как мог родиться такой бриллиант в этом маленьком городке?..
Аня прошептала:
— Прошу Вас…Нас все слышат.
Сбоку было маленькое возвышение, на котором стояло старое пианино. На стульчике возле него сидел пожилой скрипач и настраивал скрипку. Подошел молодой официант, поздоровался и подал меню Ане.
— Здравствуй, Арон!
Она передала меню Михаилу. Он взглянул в меню и спросил:
— Что будем кушать?
— Я не голодна. Разве что выпью лимонаду. Закажите себе, что хотите.
— А как насчет шампанского? Я бы с удовольствием выпил. Прошу Вас, составьте мне компанию!
— Ну, т.к. гостю не принято отказывать, так и быть, выпью с Вами шампанского.
— Принеси-ка нам,голубчик, шампанского, отварную осетрину, жареной картошки и грибочков в сметане. – Сделал заказ Михаил.
Официант быстро уставил стол блюдами.
— Ну что-ж, шампанское шипит в бокалах. Позвольте мне, сударыня, предложить тост?
— Да, да конечно! Люблю тосты.
Она улыбнулась всей своей красотой сразу. От этого он побледнел, губы его опять пересохли и он сразу забыл все тосты, которые знал.
— За Вас! За Вашу красоту и обаяние! – Сказал он и жадно выпил шампанское до дна. Она отпила немного и сказала:
— Благодарю Вас! Кушайте. Не смотрите на меня. Я действительно не голодна. А то,что Вы заказали и для меня – я понимаю. Пожалуй, на Вашем месте я поступила бы так-же.
Михаил ел, как всегда, с большим аппетитом, по обыкновению, причмокивая и приукивая. Аню это забавляло и она весело смеялась. Он боялся смотреть на неё, чтоб не наделать каких-нибудь глупостей под её чарами.
— Вы так нахваливаете, как будто я всё это приготовила.
— Дело в том, что Ваше присутствие, как деликатесный соус. Рядом с Вами еда кажется необыкновенно вкусной.
Наконец, он вытерся салфеткой и сказал:
— Прошу Вас, расскажите о себе!
— Вы знаете…Особого такого и рассказывать нечего.Отец мой – помощник городского пристава, Антон Карпович Крапивницкий. Тихий скромный человек. Мама – Лидия Никитична, учительница. Я одна у них дочь и очень любима. Хорошие они у меня. Я их очень люблю.А про себя что рассказывать? Закончила гимназию. Теперь вот учусь в вашем Киевском университете на факультете журналистики. Кажется, мне это по душе. Очень дюблю читать. Другие девушки вяжут и вышивают, а я читаю…
Михаил подумал:
— «Удивительное создание! Сколько-же ей лет? 20? 22?….Даже, страшно представить, что будет происходить с мужчинами при виде её , когда она будет женщиной..»
Авслух он спросил:
— Можно задать Вам один интимный вопрос?
— Вы можете задавать мне любые вопросы. — Сказала она и смущённо потупилась.
— У Вас есть жених?
Аня -смеясь:
— Интересуетесь, не вакантно-ли это место?
— Да.
Аня -кокетливо:
— А Вы, случайно, не женаты ещё?
— Нет.
— Есть у Вас любовь?Девушка?Женщина?
— Любовь есть. Но ни девушки,ни женщины нет.
Аня -смеясь:
— Странно. Как это может быть?
— Я, пока, влюблён в весь женский пол…Но, какая Вы хитренькая? На вопрос не ответила мне и быстренько поменяла нас местами! Оказывается , теперь уже Вы спрашиваете, а я отвечаю! Смею Вам заметить красавица, что я бы хотел получить ответ на мой вопрос.
— Ах, простите! Это на какой-же вопрос?
Михаил пояснил, подливая себе и ей шампанского:
— Относительно Вашего жениха…
— Жениха,пока, нет…Но поклонников много. Вы удовлетворены?
— Благодарю!..Как красиво играет скрипач. Напротив меня сидит удивительное создание в образе девушки и душа моя,просто, ликует!Как жаль что здесь нет места и музыки для танцев. Я бы попросил Вас на танец…
— Ну, за этим надо ехать в Москву, Петроград или Киев.
Михаил предложил тост:
— Давайте выпьем, опять, за Вас! За Ваше счастье и обязательное исполнение всех Ваших желаний!
— Спасибо! А я пьтю за Вас!
— Можно я возьму Вас за руку? Очень хочется прикоснуться к Вам.
— Что Вы? Как можно?..
Она смеялась и совсем не собиралась прятать свою белую, с ямочками над каждым пальцем, руку.Михаил,медленно дотянувшись до её руки и невольно закрыв глаза, тихо прошептал:
— Какая прелесть…Благодарю Вас…
Аня неспешно высвободила руку и напомнила:
— Михаил, мы забылись и совсем не говорим о делах.
Онпродолжал шептать не открывая глаз:
— К чёрту…К чёрту дела, когда так хорошо! А можно перенести деловую беседу на завтра? Мы будем ходить по улицам и Вы будете мне рассказывать о Вашем городе…Скажите, с Вами всегда и всем так хорошо?
Она улыбнулась, глядя прямо в его глаза, но ничего не сказала. К их столику подошел пожилой скрипач, играя прекрасную мелодию и кивнул Ане.
— Здравствуй, Исаак! – Ответила она
Михаил незаметно сунул в кварман скрипачу деньги и сказал:
— Благодарю Вас, Исаак, за чудесную мелодию. Она очень кстати.
Исаак отдалился от столика, остановился и долго играл только для них.
Аня, слушая музыку, сказала:
— Обажаю скрипку! Её мелодии слышат,наверное, и на том свете. Это что-то неземное – не так-ли?
Он кивнул в знак согласия.Затем, они разговорились о музыке –вообще. Постепенно,увлекшись, они взахлёб, перебивая друг друга разговаривали о литературе, о сценическом искусстве. Но, когда дошли до живописи – Аня,вдруг, увидела:
— Уже закрывается. Как быстро прошел вечер! Я и не заметила.
— Можно, я провожу Вас до дома?
— Да, пожалуйста! Я живу здесь, недалеко. И,если можно, возьмите меня под руку. Мои новые сапожки оказались очень скользкими.
Одеваясь, она сказала:
— Мы провели с Вами замечательный вечер! Хорошо, что Выуговорили меня пойти.
Они вышли на заснеженную улицу. Падал неторопливый крупный снег.
— А я трижды благодарен Вам, что Вы не отказались поужинать со мной. Как приятно, общаясь с девушкой, наблюдать полное взаимопонимание. Вы большая умница, Аня. Скажите, в каких городах Вы бывали, кроме Киева?
— О, у нас большая родня и я бывала в Москве, Петербурге, Пензе и Ярославле. Ездила с родителями на море в Ялту… А вот и мой дом. Мы пришли…
— Какой красивый Ващ дом, как пряничный!
— Папа любит, чтоб дом был выкрашен.
— Анечка, прошу Вас! Я так боюсь, что по какой-нибудь причине не увижу Вас завтра! Будьте моим сопровождающим по городу! Найдите время, пожалуйста!
— Да,да, непременно! Когда и где мы встретимся?
— Я думаю, часов в 9. Вот только где? Это очень неудобно, если мы встретимся возле гостинницы?
— Как бы там нибыло, выбора у нас нет. Вы-же не знаете города. Хорошо, я приду к девяти.
И она подала ему руку на прощанье. Он впился губами в её запястье и, еле выдохнув, и сказал – пытаясь обнять:
— Анечка…
Аня спокойно высвободилась, сказав:
— Нет, нет, что Вы, не надо…Спокойной ночи! До завтра.
Она улыбнулась и скрылась за воротами. Он повернулся и поплёлся прочь.

На другой день в окружении небольшой толпы евреев Михаил и Аня стояли у синагоги, окна которой были выбиты, двери сорваны, одна из стен обгоревшая. Журналисты выслушивали их негромкие жалобы:
-Так Вы скажите там, молодой человек, что мы ни в чём не виноваты…
-Получается, что «В огороде бузина а в Киеве дядько»…
-И что мы плохого сделали…
-Кроме хорошего, мы ничего не сделали…
-Синагогу нашу разорили…Мешает она им, что-ли?
-Мы бога имеем в сердце, вот и молимся…
-Таки ,бог видит всё, что мы ни в чём не виноваты…
— Господа, поверьте, я искренне сочуствую вам! Но что я могу? Я выступлю в прессе со всей првдой об увиденном. Думаю, городские власти строго накажут виновных в вашем городе!
Люди медленно расходились в разные стороны.Михаил, вдруг, оживившись, сказал:
— Анечка, я вспомнил, что имею некое поручение от одних знакомых из Киева.Я обещал найти а Житомире какую-то их родственницу, тётю Галю, вот адрес. Не знаете – где это?
— Это на окраине. Идёмте, я покажу Вам где это..

Аня и Михаил шли по заснеженной окраине города.
— Смотрите, Анечка, кругом нет ни одного огонька…
Низкие лачуги, до половины занесенные снегом, едва различались в сумерках. Здесь жили бедные люди, экономившие на всём, даже, на керосине. И, именно по этой причине они ложились спать рано, сразу по наступлении темноты. Аня и Михаил – то помогают друг другу выбраться из сугроба и смеются. То,вдруг, кто-то из них падает, поскользнувшись на ледяной лужице, оставленной водоносом – и смеются ещё больше. Наконец, они нашли указанную улицу и, поспрашивав в нескольких лачугах, где живёт так необходимая тётя Галя, подошли к покосившемуся маленькому строению, тёмному со всех сторон. Но, делать нечего, коль пришли – надо постучать. На стук никто не отозвался. Михаил решил, что хозяева крепко спят. И он убедился в своей правоте, когда после нескольких попыток достучаться, за дверью послышались редкие, шаркающие шаги, но никто не отозвался.
— Не бойтесь, пожалуйста! Скажите, пожалуйста, здесь живёт Галина Романовна, сестра Настасьи Романовны?
Из-за двери, наконец, послышалось:
— Что там такое? Кто там такой?
— Меня зовут Михаилом. Откройте, пожалуйста…
— Михаил…И кто-же вы такой?
— Кто я – это к делу не относится, но уверяю Вас, я порядочный человек. Откройте, пожалуйста…
— И что-же Вам нужно?
— Ну, в общем-то, мне ничего не нужно. Но Ваши родственники из Киева просили навестить Вас и передать привет.
Допрос из-за двери продолжался:
— Какие такие родственники? У нас там их много.
Слышалось из-за двери, где появились ещё какие-то люди, судя по скрипу полов. И, теперь уже, прежде чем что-то ответить Михаилу, они долго и громко шептались, советуясь между собой.
— Скажите, у Вас есть сестра в Киеве, Настасья Романовна?
За дверью посоветовались и решили, всё-таки, открыть.
— Так Вы бы так сразу и сказали, что Вы от Настеньки!
Приоткрыв дверь, сказал тот-же голос. Михаил никак не мог определить – мужской это голос или женский. А в приоткрытую дверь допрос продолжался:
— И что-же она просила передать? Что она хочет?
— Она ничего не хочет. Просто просила передать привет Вашей семье от своей семьи. Сказать, что они живы и здоровы и узнать, как поживаете Вы. В коридоре появилась керосиновая лампа со стеклом и стало видно, что там много людей – и взрослых, и детей. Было удивительно, неужели эта лачуга может разместить в себе столько народу? Лампа посветила в сторону Михаила и дверь, опять, слегка прикрылась.
— Так Вы не один пришли? И кто-же это с Вами?
-А это сопровождающая. Не мог-же я, приезжий, да ещё в темноте и на окраине чужого города, один разыскать Вас. Вот я и попросил сопроводить меня.
— А мужчину сопровождающего Вы не могли найти?
— Да вот, встретилась мне хорошая девушка, молодая, красивая и любезно согласилась меня сопровождать.
Ситуация становилась смешной и они с Аней, едва сдерживались, чтоб не рассмеяться. Дверь, после очередного совещания, наконец, открылась:
— Ну, проходите-же в дом! Что вы стоите там на улице?
Произнёс всё тот-же голос и гостей впустили в небольшую комнату, видимо, в столовую, т.к по середине стоял большой овальный стол с мятой дырявой скатертью и со множеством стульев, из которых один сильно возвышался над всеми остальными. В углу стояла треугольная, изъеденная шершнем, тумбочка с двумя серебряными подсвечниками. В другом углу стоял книжный шкаф, до отказа заполненный божественными книгами.
Гостей усадили на стулья и принялись долго и молча разглядывать. Михаил и Аня, в свою очередь, невольно разглядывали эту огромную семью. Здесь было несколько пожилых людей, зрелых, молодых и много детей. И было совершенно не понятно – кто кому и кем приходится. Наконец, знакомый голос произнёс:
— Ну вот, Галочка, это к тебе, так ты и разговаривай.
— А что я буду разговаривать?
Вступила в разговор самая старая женщина, одетая в рваное тряпьё.
— А кто-же Вы такой? И кем-же Вы приходитесь Галочке?
— Я, уже сказал, что меня зовут Михаилом и я, просто, знакомый семьи Кишкиных.
— А как-же Вы с ними познакомились?
Михаилу очень не хотелось при Ане рассказывать длинную историю знакомства с Ниной и он уклончиво ответил:
— Настасья Романовна – врач и я, просто, был у неё на приёме.
— А…Так Вы больны, молодой человек? И что-же у Вас больное?
— Нет, я уже здоров. Это была обыкновенная простуда. В разговоре я упомянул, что еду в командировку в Житомир, вот она и попросила вас найти и передать привет.
— Так Вы здесь в командировке? И что-же Вы здесь делаете?
Михаила начинали раздражать ненужные и дотошные расспросы о нём лично. Удивляло, что сестра Настасья эту женщину совершенно не интересует и он уклончиво ответил:
— Я, уже, выполнил задание моего начальства и завтра уезжаю обратно.
— И что, это задание начальства секретное? Если да, то я больше об этом ничего не спрошу…А кто-же эта девушка рядом с Вами? Как её зовут?
— Меня зовут Анной.
— Таки, Вы здесь живёте, в Житомире?
— Да, я живу на Лесной улице.
— И давно Вы здесь живёте?
— С рождения.
— И кто-же Ваши родители?
— О, мои родители очень хорошие люди…Наверное, мы пришли очень поздно и разбудили вас. Извините, пожалуйста.
— Ну, если очень большой секрет кто Ваши родители, таки я больше об этом не спрашиваю. А сколько Вам лет?
— Мне 22 года…
— А Ниночке, дочке Настеньки, уже 28. Красавица, наверное. Давно я её не видела, с её детства. А умница – таки нет ей равных! Уже два института закончила, писала сестра в последнем письме в прошлом году. Вот, только замуж почему-то, не выходит. Наверное, себе под стать не может найти. Настенька писала, что очень счастлива, уже от того, что дочка такая красавица и умница. Вы не знакомы с Ниночкой, молодой человек?
— Нет, к сожалению…
От сказанной неправды он, невольно, покраснел: «Да кто там будет проверять – правда это или нет? Знаком-ли я с этой «красавицей и умницей»? — Успокоил он себя.
— Обязательно познакомьтесь. Ах, что за прелесть – эта моя племянница! Вот, только, очень много читает, писала Настенька, как бы глазки свои прекрасные не испортила. Ах, да! Так ведь она ещё и стихи пишет! Прекрасные стихи пишет, сообщила Настенька в письме. Гениальный ребёнок, моя племянница!..
Михаилу становилось душно. Начинала кружиться голова от спёртого воздуха и запаха уборной. К горлу подступала тошнота. Он взглянул на свою спутницу и, заметив бледность на её лице тоже понял, что её состояние не лучше. В мыслях проплыло: « Ишь ты, барин какой стал! Голова кружится у него. А у тебя не такие-же «хоромы» были в детстве? Да, но наши хоромы насквозь продувались и воздух был всегда свежим»… И Михаил поднялся:
— Так, если позволите, я передаю вам всем большой привет и наилучшие пожелания от семьи Кишкиных. А мы, с вашего позволения, откланяемся. Желаем спокойной ночи и примите наши извинения за столь неожиданное появление, напугавшее и разбудившее всю вашу семью.
— Ах, ну что Вы? Какие пустяки! Выспимся ещё. Может быть, Вы чаю хотите? Митя, иди ставь самовар!
— Нет, нет! Большое спасибо! Мы пойдём. На улице, уже темно знаете-ли, а мне ещё до гостинницы надо добираться.
— Как?.. Вы остановились в номерах? Какой ужас! Оставайтесь у нас. Места всем хватит. Как можно останавливаться в этих ужасных, грязных номерах?
— Спасибо большое! Но там мой чемодан, да и сопровождающую я, теперь, должен сопроводить обратно. Не могу-же я девушку отправить одну в темноту!
— Боже мой! Он, оказывается, и вещи свои оставил в номерах! У Вас- же всё украдут! Ах, эта молодёжь. Она-таки, не о чем не думает.Так Вы, таки, передайте привет Настеньке. Скажите, что у нас всё очень хорошо. Мы живы и здоровы и, пусть-таки, она напишет нам письмо.
— До свидания и будьте здоровы!
Сказал Михаил, поскорее пропуская Аню вперёд и торопясь на свежий воздух. Они быстро шагали к центру города. Михаил чувствовал себя отвратительно и держался изо всех сил, чтоб его не стошнило при Ане. Она почувствовала, что с ним что-то не то и взяла его под руку.
— Анечка, я извиняюсь, но я неважно себя чувствую…Наверное от того, что голоден. Боже мой, какой-же я эгоист! Ведь и Вы, так-же, голодны. Мы вместе не ели целый день.
Обратный путь, всегда, кажется короче и они были, уже, недалеко от гостинницы, когда Михаил быстро побежал за угол близстоящего дома. Он, вдруг, почувствовал приступ рвоты. Но и после этого облегчение не наступило и он, выйдя из-за угла, сел на сугроб.
— Простите меня! Мне чертовски не хорошо. Ради бога – простите! Я не могу, даже, проводить Вас домой. Здесь, кажется, не далеко. Мне очень стыдно. Не понимаю, что со мной…
— Ну что Вы! Что Вы говорите? Неужели Вы думаете, что я брошу Вас сейчас здесь, в сугробе и побегу домой? За кого Вы меня принимаете?.. Вы можете подняться?
— Да, если Вы дадите мне ещё одну минуту. Затем, я постараюсь справиться с собой.
Аня взяла в руки немного снега и потёрла его виски. Потом, провела по его лицу ладошками, вытирая капли воды от растаявшего снега.
— Благодарю вас! Мне, уже, легче.
— Я доведу Вас до номера и закажу ужин. Наверное и правда, голод подкосил Вас.
— Спасибо! Право-же, мне очень неловко за себя.
— Бросьте! Какие пустяки.
Она взяла его за руку, помогла подняться и повела в гостинницу. В номере Аня помогла ему раздеть пальто, деловито повесила его на вешалку и сказала:
— Вы очень бледны. Ложитесь, а я пойду за ужином.Что бы Вы хотели съесть?
— О…Сейчас я ничего не хочу. Но Вы закажите, пожалуйста, обязательно на двоих. Может быть, я покушаю позже.
— Да, я знаю что Вам нужно сейчас! Прежде всего, Вам нужно выпить горячего чаю и потом появится аппетит.
И она вышла. Михаил боролся с собой, чтоб не заснуть, настолько слабым себя чувствовал. И, всё-таки, задремал, т.к. проснулся от того, что скрипнула дверь. На столе стоял поднос с едой, накрытый салфеткой. Он вскочил, испугавшись, что она ушла домой и побежал к двери, намереваясь догнать её. Но дверь открылась и Аня вошла с чайником и чашками в руках.
— Что-то случилось? Вам, опять, плохо?
Испугалась она.
— Нет, нет. Мне уже лучше. Просто я очнулся, когда Вы вышли и испугался, что Вы ушли домой.
Она улыбнулась и сказала:
— Давайте, будем ужинать.
Аня усадила его возле стола, налила чай и села рядом. Михаил отпивал из чашки маленькими глотками, чувствуя, как силы потихоньку возвращаются к нему.
— Интересно, что за ужин Вы там организовали?
— Ага, я вижу что появился интерес к еде. Скоро, я думаю, появится и аппетит.
— Вы – чудо, Аня, которым так щедро наделил меня здесь Бог, в этом маленьком провинциальном городке. Благодарю Вас за всё!
— Ну что Вы — какое я «чудо»? Я самый обыкновенный человек.
— Нет, Вы не обыкновенный человек. Вы, просто, ещё не знаете себе цену: во-первых, Ваша красота. Вы знаете, что обладаете редкой внешностью?
— Нет, не знаю…
Лукаво ответила она. А Михаил продолжал:
— И, потом, Вы необыкновенно умны. Красивая женщина, да ещё и умница – это редкое явление в природе.
— Ну, так уж и редкое. Я думаю, что каждая женщина, по-своему, умна и хороша. Вы, уже, допили свой чай? Ну, вот и прекрасно. Сейчас будем ужинать. Я, тоже, проголодалась.
Она сняла салфетку с подноса и спросила:
— Что бы Вы хотели съесть – рыбу или мясо?
— Пожалуй, я бы съел вот эту осетрину, если Вам всё равно, а Вам бы я посоветовал покушать эти аппетитные рёбрышки с капустой…Позвольте, прошу Вас, очень прошу, всё-таки, в знак благодарности за заботу обо мне…поцеловать Вас.
И он, умоляя, сложил свои ладони вместе. Она медленно поднялась со стула и грациозно опустив руки, смотрела в его глаза снизу вверх. Он, замирая, поцеловал её в губы. Но этого ему было мало. Они слились в объятиях и целовались ещё и ещё. Она нежно обнимала его то закрывая, то открывая свои прекрасные глаза. Настал момент, когда их сознание, уже, не смогло управлять ими и, какая-то, неведомая сила уложила их в кровать. Кто кого раздевал и когда это было? Они, уже, не смогут вспомнить потом. Но, что это таинство произошло, всё-таки, они поняли, когда их прекрасные тела слились воедино и ощущение тепла друг от друга унесло их далеко, далеко – за пределы бытия…
Она проснулась от того, что задыхалась под тяжестью его большого горячего тела. На улице было темно, а на столе горела лампа и стоял поднос с нетронутым ужином. Михаил крепко спал, мило разбросав свои красивые руки. Она, лёжа рядом, залюбовалась им и, не удержавшись, обняла и поцеловала. Он во сне обвил её тело и властно придвинул к себе…Но, в следующую минуту он вздрогнул и резко сел на кровати, взяв её на руки. Качая как ребёнка, он с горечью спросил:
— Скажи мне, девочка моя, я испортил тебе жизнь? Ведь, насколько я разбираюсь в этом, ты только сейчас стала женщиной?
Она слабо улыбалась. Движения её были замедленными. Проведя пальцами по его небольшим усикам и красивым губам, она тихо сказала:
— Да, я стала женщиной и, кажется, счастлива от этого…
— Аня, милая, прости меня за всё. Все мужчины – негодяи! Они не способны думать о последствиях в такие минуты…
Она обняла его, припав к его телу своими упругими грудями.
— Не казни себя. Я так хотела и ни о чем не жалею. Когда-нибудь, это всё равно должно было случиться. Это мог бы быть, какой-нибудь, купчик или поручик. Но я захотела, чтоб это был ты. Ты – великолепен и это было прекрасно. Твои нежные ласки лишили меня чувств и я, даже, не почувствовала никакой боли, о которой с ужасом рассказывали мне мои подруги. Я буду помнить эти мгновения всю свою жизнь…
— Но, дорогая моя, это всё произошло так неожиданно…Я должен признаться, не готов сделать тебе сейчас предложение…Но я обязан это сделать и искренне прошу твоей руки?! Уверяю тебя – мы будем счастливы!
— Вот это не надо сейчас! Не порти, пожалуйста, предложением руки и сердца такой прекрасный вечер или, может быть, уже ночь – не знаю. Пусть этот вечер останется таким незабываемым, какой он на самом деле есть. А время, потом, покажет, жениться нам или нет. Я считаю, что этот серьёзный шаг нужно делать при наличии больших чувств, а между нами, сейчас, только увлечение…
— Но, Анечка…
Она закрыла его рот ладошкой и сказала:
— Отнеси меня в ванную комнату, только об этом сейчас прошу.
Он исполнил её просьбу и дверь в ванную быстро закрылась. Михаил стоял в растерянности. Мысли путались:
— «Какой ухарь! Что ты наделал? Что с ней будет теперь? Ведь, её рассуждения – это только слова! А в жизни всё может случиться иначе. Онаможет сильно пожалеть потом о случившемся. Ну, что стоишь как истукан? Иди оденься, хотя бы!..»
Одеваясь, он продолжал казнить себя:
— «Идиот! Как ты мог?…»
— Миша, подай мне мою одежду, пожалуйста!
Послышался голос из ванной. Он собирал её нижнее бельё и ощущал к нейещё больший прилив нежности. Передав всё это в приоткрытую дверь, он сел в кресло, испытывая сильное желание покушать. Часы показывали полночь. Аня вышла, несколько, смущенная, слегка побледневшая, с лёгкой синевой под глазами. Он отметил, что всё это делает её ещё более манящей.
— Ну что-ж, надо покушать. Я страшно голодна. Думаю и ты не откажешься. Не так-ли?
Он встал, поцеловал её и усадил в кресло напротив.
— У-у-у-у, как вкусно! — Говорила она, с аппетитом объедая ребрышки. Всё остыло, но всё равно вкусно.
Он ел, на сей раз молча, не сводя глаз с её лица. Она старалась делать вид, что ничего не произошло, но в его глаза она смотрела изредка и мельком.
— Я должна идти домой. Родители могут забеспокоиться, обнаружив, что меня нет дома. Как правило, они ложатся спать в 10, но вдруг заглянут ко мне?
— Как? И я вот тут останусь один? И тебе не жаль оставить меня одного?
С игривой капризностью говорил он.
— Очень жаль, но я должна сохранять свою, хотя и испорченную уже, репутацию, живя здесь, в провинциальном городе. Это у вас в столице правила попроще, а здесь свои законы.

Они вышли на улицу. Метель прекрактилась и теперь снег медленно, большими хлопьями, падал на землю. Воздух был настолько чист и свеж, что казалось, если вдохнуть его побольше, можно полететь, как воздушный шар.
— Анечка, дорогая…Завтра я должен возвращаться в Киев, к великому моему сожалению. Как жаль, что нужно расставаться. Вот так бы шел и шел с тобой. Какая ты хорошая!
Она шла и думала по-своему:
— « Да, ты хорошо и много говоришь, но главного от тебя я так и не услышала. Ты так и не сказал мне «люблю» или «жить дальше без тебя не смогу». Ну что-ж? Всё проверяется временем. Поживём – увидим. Ни о чем не жалею. Какой он, всё-таки, славный! В его обаянии можно раствориться без остатка. Его притягательная мужская красота может свести с ума. Господи, хоть бы не влюбиться до беспамяти, а то можно извести себя. Нет, я должна держаться. Всегда легче быть любимой, нежели любящей, а когда эти два понятия ещё и совпадают, человек испытывает райское блаженство, уже, на этом свете…»
— Ну, что ты притихла? Всё-таки, я вижу, ты очень переживаешь о случившемся…Прости, если сможешь. Только я во всём виноват…
— Нет нет, Мишенька, всё хорошо. Не казни себя. В этом всегда виноваты двое. Я ни о чем не жалею. А замуж я, вообще, не собираюсь. Моя будущая профессия требует от меня полной свободы. Ты, только, представь беременную журналистку и с мужем под ручку! Правда-же, смешно?
И она засмеялась своим нежным смехом, вызывая невольную улыбку у Михаила. Так, развивая эту тему и дорисовывая образ беременной журналистки выводком детей, плетущихся сзади – они, покатываясь со смеху, подошли к её дому.
— Где твоё окно?
— А, вот сейчас я зайду, зажгу свет и тебе станет ясно, где оно.
Тихо говорила она, пряча своё лицо у него на груди. Он целовал её глаза, губы и не мог оторваться.
— Ты езжай, Миша, спокойно. Скоро я приеду в Киев сдавать экзамены и найду тебя. Хорошо? Я приду к тебе в редакцию.
— Когда это будет? Приезжай поскорее, прошу тебя!
— Скоро, скоро! Пусть это будет сюрприз для тебя. До свидания! До скорой встречи!
— До встречи, несравненная моя красавица!
И она медленно высвободившись из его объятий, скрылась за воротами. Он стоял и ждал, в каком-же окне появится свет? Засветилось сразу два в мезонине на верху. Она подошла и, не открывая шторы, помахала ему рукой.Он невольно ответил ей, не сознавая, что она этого не видит. Подождав, пока она погасила свет и, видимо, легла в постель, как ему представлялось, на кружевные подушки, он медленно пошел в гостинницу.
В голове блуждали, какие-то, бессвязные мысли, пока вдруг, не возник в них образ Евгении. От неожиданности он, даже, остановился.
— «Дорогая моя! Неужели ты не почувствовала? Ведь, я изменил тебе! Как это произошло, даже, не могу объяснить тебе. Прости меня! Впрочем, ты и не требовала от меня обета верности, да и я не клялся тебе в этом. Жизнь! Она диктует свои правила и её ситуации, порой просто, непредсказуемы. А о том, что ты, может быть, тоже не одна, я думаю спокойно. Но его сердце в этот момент всё-же, поцарапала неприятная досада.
— «Нет, всё-таки, к твоим изменам я не могу относиться спокойно.В нас, мужчинах, видимо с рождения, заложено чувство собственника. Только я! И только мне она должна принадлежать – вечно скрежещет у нас в душе.»

Глава 32.

Михаил вернулся в Киев и пришел домой. Взволнованная Варвара встретила сына и с порога рассказала:
— Где ты ездишь, сынку? Я уже заждалась тебя. Тут приходил какой-то мужик, сказал что он знакомый Катерины. Она в родильном доме. Опять ребёнка родила, мальчика. Через два дня её выписывают, а забрать некому. Петра, пьяного, кто-то сильно избил, голову пробили, лежит в лазарете и неизвестно когда выйдет. Может, поедем сынку, да заберём её, грешную?
— Конечно, мама, поедем и заберём! Не бросим-же в таком положении. Да и какой бы она не была – наша ведь, родная.
— Сынку, наверно, у неё опять и пелёнок-то нет, да и одеяла. Надо бы купить…
— Завтра я всё куплю. Не беспокойся, мама.
— Устал, поди, сынку? Трудно там было, в командировке-то?
— Нет не трудно. Я справился. Как вы тут без меня?
Яков Иванович лежал на своей постели, читая газету, со злостью шумно переворачивая страницы, покрякивая и покашливая при имени Катерины.Михаил поинтересовался, раздеваясь и раскладывая вещи по местам:
— Ну, а так кругом какие новости? Как соседи поживают?
— Да, какие новости? Всё как было так и есть. Лизавета шубы материны продаёт. Деньги, видно, нужны. Да и к чему ей эти шубы? Ростом не вышла, чтоб их носить. Компании разные к ней, по-прежнему, приходят. Весело любит жить. А ребёнок так у генералов и живёт…Дочка Веры сильно заболела. Приезжала сюда с мужем и детьми. Уже двое детей у неё. Муж хороший такой, всё улыбается, любит Верину дочь.
— А что с ней случилось? Чем заболела?
— Да вот, кто его знает – чем? Лицо перекосило, рот набок увело и глаз один не моргает. Жалко, красивая молодая женщина.
И Варвара заплакала.
— Ну, не переживай, мама. Может продуло её где-то, пройдёт.
— Дай-то Бог… Дай-то Бог…

На другой день, придя на работу, Михаил решил сразу, после доклада у редактора о сделанном в командировке и, перед тем как засесть за писанину, позвонить Кишкиным и рассказать о посещении их родственников в Житомире.
— Вас слушают!
Ответал телефон голосом Настасьи Романовны.
— Здравствуйте, Настасья Романовна! Это звонит Михаил Атлантов. Я вчера приехал и очень извиняюсь, что не смог позвонить Вам из Житомира. Был занят. И сегодня, сразу после доклада у начальства, звоню , пока не отвлекли меня мои дела.
Настасья Романовна – после паузы:
— Ааааааа! Здравствуйте, молодой человек! Очень приятно слышать Вас! Так Вы уже вернулись и звоните из Киева?
— Да. Так позвольте мне рассказать сейчас о Вашей сестре. Я был…
— О, нет нет! Прошу Вас! Что Вы? Только не по телефону! Это настолько личное, что я прошу Вас приехать к нам и рассказать обо всём здесь. Зачем, чтоб весь свет узнал через телефон, как поживает моя дорогая сестра? Когда вы будете у нас?
— У меня накопилась масса неотложных дел по работе и, если позволите, я навещу вас на следующей неделе?
— А?.. Что?.. Завтра в 7часов? Ой, что-то сильно трещит в трубке. Очень хорошо, мы ждём Вас завтра к семи. Алло?.. Алло?.. Барышня, ничего не слышно! Ах, эти телефонистки…
И она положила трубку.
— Завтра…Ну вот, опять, придётся ехать. Что-то, зачастил я к ним в гости? Как-то, странно получается?..

— Ааааа! Проходите, проходите молодой человек! Мы как раз собираемся ужинать! Счастливый Вы, видимо – всегда к ужину попадаете!
— Извините, пожалуйста! Мне было сказано быть у вас к семи, вот я и пришел к назначенному часу.
— Разве я назначала Вам час? Простите меня, старую, совсем запамятовала. Раздевайтесь,пожалуйста и садитесь за стол!
— Я бы хотел извиниться и отказаться от ужина! Я сыт и немного спешу. Если позволите, я расскажу вам о посещении Вашей сестры и откланяюсь…
— Нет, нет! Не отказывайтесь. Мы очень Вас просим!
Подошла Нина, улыбнулась плотно сжатым ртом и подала руку, высоко, для поцелуя. Михаил с удивлением помедлил, но сделал вид, что поцеловал. Подошел отец Нины и, энергично сотрясая руку Михаила, с чувством сказал:
— Здравствуй, сынок!
Михаил недоумённо вскинул глаза.
— Идёмте за стол, а то всё уже остывает.
Михаил сел за стол. Нина быстро уселась рядом. Родители напротив.
— В общем, я посетил ваших родственников, как и обещал…
Но Глеб Николаевич прервал его:
— Нет,нет,нет! Сначала давайте выпьем, господа!
— Да,да! Давайте закусим, сначала, а потом уж разговоры. Мы все очень голодны, не так-ли Ниночка?
Нина писклявым своим голосом, с деловым видом, ответила:
— Да, мама, ты-же знаешь как я была занята сегодня целый день. Не до еды было.
Нина уставилась на Михаила, ожидая вопроса о предмете занятости, но тот молчал. Отец плеснул горькой дамам и до краев налил себе и Михаилу. Лицо хозяина было очень красное, глаза – мутные, руки сильно дрожали.
— Ну, за всё хорошее!
Скороговоркой произнёс он и молниеносно вылил из рюмки в рот. Дамы пригубили. Михаил сделал два глотка, поставил стакан на стол и стал кушать.
Глеб Николаевич, очень темпераментно, заметил:
— Нет, сынок, так не пойдёт! Не пьют только язвенники и трезвенники. Но мы с тобой ни к тем, ни к другим не относимся…
Он, уже, очень старательно выговаривал каждое слово, чтоб не сбиться с мысли. Настасья Романовна, слегка, толкнула его локтем в бок, на что он сказал ей:
— Что, мамочка, я что-то не так сказал?
— Ну что ты, папочка, всё правильно! Только не так громко, пожалуйста…
— Ну,хорошо, Глеб Николаевич, если Вы так настаиваете, я выпью!
Михаил с отвращением допил рюмку. Нина быстро подкладывала ему закуску в тарелку и переглядывалась с мамой.
— А что, сынок, я вижу в нашем графинчике, даже, и не убыло! Я бы очень хотел выпить с тобой ещё! Ведь, не откажешь-же ты старику?
Михаил, уже покрасневший и хмелеющий, обреченно не возражал:
— Да, конечно, я готов!
Глеб Николаевич, тяжело выговаривая, с пьяными слезами, обращаясь к жене, сказал:
— За наших детей!
— Ну, я могу выпить с Вами только за моих будущих детей, которых я скоро не жду! Даже представить себе не могу, что у меня – дети и я – отец! — Сказал Михаил и разразился пьяным смехом. А отец Нины многозначительно поднял указательный палец и промямлил:
— Кто знает, сынок? Человек предполагает, а Бог располагает!
Михаил храбро выпил свою рюмку и запил водой. Ослабляя галстук и расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки, он спросил:
— Нина, скажите, где Вы учились?
Нина, прикрывая рот ладонью, с важностью гнусавя, ответила:
— Я закончила Педагогический институт и филосовский факультет Киевского Университета.
— Видимо, Вы необыкновенно умны, если осилили два таких образования!
— Да!.. Все так и говорят.
— И чем-же Вы занимаетесь сейчас? Преподаёте где-то?
— Нет, я решила посвятить себя предназначению, которое послано мне свыше.
И она показала рукой на потолок. Настасья Романовнасказала мужу:
— Папа, ты устал на работе, иди отдыхать.
Глеб Николаевич, уже, сидел молча, уставившись в одну точку. Михаил решил, всё-же, уточнить:
— Если не секрет, что-же это за предназначение?
Спросил он заплетающимся языком.
— Как?.. Вы не знаете? Вы-же слышали мои стихи на бале! Конечно-же, моё призвание – поэзия! Я пишу и мои коллеги-поэты видят меня уже на гребне славы!
Настасья Романовна уговаривает мужа:
— Папа, идём отдыхать! Ты такой уставший…
Глеб Николаевич громыхнул стулом, поднимаясь и, едва не перевернув стол, встал и поплёлся с женой в другую комнату. Нина шепнула в ухо Михаилу:
— Идёмте ко мне! Я почитаю Вам то, чем была занята весь день сегодня. По-моему, вышло недурно! Мои друзья умрут от зависти!

Михаил захмелел. Ноги не слушались. Цепляясь за стулья, он с трудом попал в дверь комнаты Нины.Нина- восторженно гундося, лепетала:
— Мы, поэты, люди необычные! Мы мыслим совершенно другими понятиями. Если простому человеку кажется, что это вот так и так, то мы всё это видим абсолютно в другом свете…
В её комнате горела тусклая лампа с грязным абажуром. Михаил плюхнулся на диван и пружины жалобно заскрипели. Нина сняла с себя залатанную вязаную кофту и оказалась в нелепом наряде, как бы, замотанная в какую-то рябую материю. Михаил уставился на окно, намереваясь его открыть.
— Здесь так душно…Что это за запах кругом?..Я должен идти..Мне плохо…
Барахтаясь на жужжащих пружинах, пытаясь встать, еле выговаривал он.
— Ой, ну что Вы? Ещё и девяти нет! Послушайте, лучше, что я Вам прочту…
Она встала перед ним, сложив оголённые, худые, синие руки на одном боку и заунывно, слабым голосом, с завываниями начала читать какие-то стихи. Михаил изо всех сил напрягался, чтоб глаза не закрылись. Наконец, она кончила читать и быстро села рядом, расчёсывая его волосы своими пальцами, другой рукой гладя его запястья. Он, морщась, отодвинулся от неё:
— Ну поч…чему такие х…холодные эт…ти руки всссегда?
— Скажи, хоть, что-нибудь! Ведь, ты-же первый слушатель этой поэмы! Тебе понравилось? Правда — недурно? Я,даже, сама от себя не ожидала такого!
В гостинной гремела посуда. Мама убирала со стола. Алкоголь бродил в его крови. Женские руки ласкали его и он, вдруг, почувствовал сильное возбуждение. Нина залезла ему под рубашку и гладила грудь. Он схватил её пьяным неловким движением и подмял под себя. Она молча барахталась под ним. Потом, что-то расстёгивала ему, что-то долго делала руками, пока он не почувствовал конец своего возбуждения и, мгновенно, навалившийся на него тяжелый сон. Ему грезилось, что он летит в глубокую яму, у которой нет дна… Затем, он неловко был свален Ниной набок, глубоко заснувший в неудобной позе. Очнулся он, когда хлопнула дверь. В сознании его сидело, что надо встать и идти, но сил подняться не было.Лежал и слушал, открыв пьяные глаза , как мать и дочь переговаривались в столовой. Наконец, из забытья его вывел громкий голос Настасьи Романовны, раздавшийся прямо у двери:
— Ниночка, уже 11 часов! Если он от нас сейчас не уйдёт, то он останется у нас навсегда!
-Мама, ну что ты такое говоришь?
— Вот увидишь, доченька моя! Я тебе верно говорю!
Михаил помятый, не на все пуговицы рубашки застёгнутый, вышел в столовую и сказал:
— Извините, я кажется заснул. Мне пора домой. Прошу прощения, что так долго засиделся у вас. Благодарю за ужин!
Он стал неуклюже одеваться. Мама сказала из кухни:
— Ну что Вы, молодой человек! Какие благодарности? Мы всегда рады хорошим людям. Приходите, не забывайте нас!
Нина стояла в прихожей и тихо говорила Михаилу:
— В следующее воскресенье будет представление петербургской труппы в Городском оперном театре. Не могли бы Вы составить мне компанию? Мама и папа купили билеты для себя, но в силу сложившихся обстоятельств, не смогут пойти. Билеты пропадают, а мне очень бы хотелось посмотреть…
Михаил, уже, оделся наконец и, выходя из двери, чтоб что-то сказать, ответил:
— Да…Конечно…С удовольствием.
Нина просияла и сунула ему билеты в карман пальто, чтоб не забыл и, наверняка, пришел в театр.
Он вышел на улицу и долго сидел на сугробе за углом, протирая лицо снегом.
— «Боже мой! Я помню, что мы выпили по три рюмки. Может, добавили ещё? Какое свинство. Разве можно так напиваться?Нет уж, дудки, больше не пью!»
Выбравшись на улицу, он долго ждал извозчика, глубоко вдыхая морозный воздух. В голове гудело и мысли, казалось, отсутствовали совсем.

Глава 33.

Михаил и Варвара подошли к старой больнице. Передав узел с принадлежностями Катерине через дежурную сестру милосердия, Михаил с матерью стояли и ждали роженицу с младенцем.
На крыльцо, в старом клетчатом платке повязанном поверх потёртого пальто, вышла бледная и страшная Катерина. В руках маленький свёрток с младенцем, на локте болтался узелок. Рядом шла симпатичная медсестра, поддерживая Катерину за локоть. Медсестра, не скрываая интереса, рассматривая Михаила, сказала:
— Вот, папаша, принимайте Вашего сына! Богатырём вырастет! Кормильцем Вам будет! Поздравляю с сыночком!
Часто оглядываясь и весело улыбаясь, медсестра ушла.Катерина громко плакала. Михаил взял младенца на руки. Свёрток был такой маленький, что казалось, в одеяле ничего нет.
— Ой, спасибо вам,мои дорогие, что пришли!..
— Катя, поздравляю с сыном! Но этот свёрток такой маленький! Ты уверена, что в одеяле кто-то есть? Может там пусто?
Варвара успокаивала дочь:
— Ну, ладно…Не расстраивайся, а то молоко пропадёт! Моли Бога, что брат у тебя такой есть!
— Вот видишь,мама, как хорошо я тогда сделала, что не позволила тебе отдать его чужим людям на усыновление, когда он был таким-же малюткой. Смотри какой он у нас вымахал – статный, красивый, да умный. Выучился. В люди вышел. А я – баба! Что с меня взять? Детей, вот, рожаю. Может, в старости, хоть, кусок хлеба дадут? — Говорила Катерина, плача и сморкаясь в конец клетчатого платка.
— Ну, ладно вам, не плачте! Поехали домой. Извозчик, вон, дожидается. – Сказал Михаил.

В доме у Катериныбыло шумно исильно накурено. За столом сидел Костя с девками и парнями. Все пьяные. На столе стоял самогон и закуски.
— О!.. Катерина с пополнением прибыла!
Костя шатаясь, направился к Катерине,широко расставив руки и намереваясь целоваться.
— Поздравляю! Желаю здоровья обоим! О, и Мишка с бабкой тута!..Ну что Мишка, бутылку привёз? Племянника,ведь, обмывать надо!..
Михаил зло сверкнув глазами, прошел с ребёнком в спальню. Катерина, держась за стену, с трудом тащилась следом за братом.Там она разделась и легла, положив рядом младенца. Варвара, едва не упав, села на стул к дочери поближе, ширя глаза от недоумения.
С улицы прибежали мальчик и девочка и, перекрикивая друг друга, зашумели:
— Мамка приехала! Нам братика привезла!
Девочка выбежала в столовую и закричала:
Папа, папа ты видел, какой красиваый маленький братик у нас,теперь, есть? Иди-же, погляди!
Костя сурово ответил:
— Да…сейчас, сейчас! Видишь, я занят? Гости у нас…
Девочка вбежала обратно и стала целовать младенца.
— Мама разбуди его! Я хочу посмотреть какие у него глазки!
Катерина – грустно:
— Посмотришь ещё. Не надо будить. Пусть спит, а то проснётся и закричит.
Варвара отдала детям сверток с гостинцами и спросила:
— Катя, может надо помочь тебе в эти дни, так я останусь…
— Хорошо бы, мама! Слабая я совсем. Отлежаться мне надо. А на то – что там за гости приходят, не обращайте внимания. Пусть делает что хочет.
Михаил недовольно произнёс:
— Так…Катя, я очень занят! Поеду. Ещё много дел на сегодня. Вот тебе денег на детей…
Катерина с тревогой взглянула на дверь и быстро спрятала деньги под подушку.
— Ну, если некогда, тогда езжай. Ты у нас человек занятой. Спасибо за всё! Храни тебя господь!
Варвара, уже, разделась и ходила по комнате, что-то прибирая и поправляя.
— До свидания, Катя! Здоровья тебе и малышу.
— Присмотри там за отцом, сынку! Скажи, что несколько дней здесь побуду.
— Хорошо, мама.
Он вышел и, не замечая шумную компанию, прошел мимо и быстро пошел на перекрёсток, чтоб остановить извозчика.
— «Сколько раз я ходил этой дорогой?..Ничего здесь не меняется. Всё те-же домики. Только деревья вокруг взрослеют и толстеют… Не хочу, даже, и думать о сестре своей. Что толку? Всё равно ничего у неё не изменится уже…Ужасно…Ужасно…»

Глава 34.

По дороге в редакцию, где ждала его масса незаконченных и, ещё не начатых дел, он трясся в повозке и о чем только не думал.
— «…Жизнь моя, что называется, бьёт ключем! Некогда оглянуться. Из-за событий в стране редакция завалена материалами. Некогда,даже, обмолвиться словом с Вадимом…»
И тут его лицо приняло озабоченное выражение:
— Странно поступают эти Кишкины…Просили найти родственницу в Житомире! Я,как последний дурак, лазил по сугробам в пригороде, таскал за собой Аню, искал и, с таким трудом нашел а они,даже и не спросили – как поживают житомирские родственники!..А Нина,оказывается, не такая уж и тихоня! Разошлась, разговорилась…Два таких мощных образования!..Наверное, с ней есть о чем поговорить.Но, боже мой, как-же она некрасива! Постой…Что-же,всё-таки, произошло? Я так и не понял – что и как? Она-же видела моё состояние! Я был,по-просту,пьян!О…Она уже знает, что такое мужчина! Впрочем, чему я удивляюсь? Сейчас в моде свободная любовь – новое веяние времени. А как-же билеты оказались в моём кармане? Это она сунула, чтоб я, непременно, пришел в театр! Впрочем, я давно не был и с удовольствием посмотрю, что там – в мире искусства, нового…»

Редакторские будни, перенасыщенные событиями бурлящей и шумящей страны, как правило, разбрасывали приятелей в противоположные стороны. Теперь, они с Вадимом виделись, только, мельком, едва успевая поприветствовать друг друга и обменяться любезностями.
— Как долго Вы, Михаил, намерены сегодня задержаться за писаниной?
Спросил Вадим, выходя от редактора.
— Пожалуй, на сегодня можно поставить точку. А как Ваши дела?
— Да вот, согласовал с редактором свой материал, но подчищать буду завтра. Время уже позднее. В голове густой туман. Не пройтись-ли нам с Вами неспеша по улицам? Не подышать-ли свежим воздухом?
— Это очень хорошая идея! Пожалуй, я её с удовольствием поддержу!
Обрадовался Михаил.

Друзья медленно шли по Крещатику. Михаил заговорил первым:
— Всё хорошо, дружище?..Это я к тому, что последнее время редко вижу Вас. А если и вижу, то без привычной для Вас весёлости. Трудно работается?
Вадим вздохнул и, после паузы, сказал:
— В смутное время живём, мой друг. О происходящих событиях, как-то даже, и говорить не хочется. Все ждут каких-то перемен. Надеются на лучшее. Впрочем, человеку всегда было свойственно надеяться на хорошее…Может быть, так и надо? Надейся на хорошее, а плохое само придёт?..
Помолчав, Вадим продолжил:
— А что касается работы…Нет. Трудностей я не испытываю. Наоборот! Она меня поддерживает и вдохновляет к жизни.Работаю я с удовольствиеми,даже, с наслаждением…Но я бы хотел отметить Вашу душевную проницательность. Это, знаете-ли, редкое качество в людях. В особенности у мужчин.Я очень ценю Ваше расположение ко мне…
Он глубоко вздохнул и заговорил опять:
— Да, Вы правы, мой друг. Меня разъедает душевная мука… Мы с Вами молоды, а в молодости как известно, необходимо состояние влюблённости. Мне говорили, что чем старше человек, тем крепче способен любить. Глубже и постояннее. Не знаю насколько правы те, кто утверждает это, т.к. уже сейчас моя душа разрывается от этого чувства и страшно подумать, что-же тогда, будет дальше? Мне давно хотелось Вам поведать всё, но как-то не было подходящего момента. Всё торопимся, летим куда-то…Да, я давно безнадежно и безответно влюблён. Но, пока жив человек, он надеется. Пути господни неисповедимы. А предмет моих страданий Вы,конечно, знаете. Помните тот вечер у Крутогоровых? Да, это Татьяна… Я,по-прежнему, бываю у них. Не могу не видеть её долго. В наших отношениях,даже, наметился прогресс – появилось что-то,вроде, дружбы. И это уже не мало! Я пытался сделать ей признание. Но она просила больше этого не делать, чтоб не разрушить то, что есть. А однажды, загнанный своим чувством в тупик, я осмелился просить её руки! За что был наказан тем, что под разными предлогами она не принимала меня целый месяц! После чего, с таким-же пылом я просил у неё прощения и был прощен. Она сказала мне, что замуж выходить не будет никогда.Что желает быть свободной. Но, всё сказанное выше – не самое главное! Самое страшное то, что она с матерью уезжает на жительство в Париж! А этот прекрасный особняк они, уже выставили на продажу. И как Вы думаете – до чего я додумался в этой ситуации? Никогда не догадаетесь!..
Михаил – с ужасом:
— О!.. Прошу Вас – только не это!Вы молоды и надо жить…
Вадим – смеясь:
— О, нет нет!..Никакого самоубийства. Я потащусь вслед за ними! Да, я в скором времени уезжаю! Буду ей верным сторожевым псом в надежде, что когда-нибудь она, всё-же, сделает из меня комнатную собаченку…Позволит лечь на диван и смотреть на неё. Я не могу отпустить её! Тогда уж точно потеряю навсегда… Она позволила сопровождать её в качестве друга. Но,ведь, женское сердце может когда-нибудь оттаять, не правда-ли, мой друг?
Вадим с мучительной надеждой смотрел на Михаила.
Михаил отвечал прерывающимся голосом:
— Милый мой дружище! Поверьте, я искренне сопереживаю с Вами Ваше отчаянное положение и очень надеюсь, что в конце-концов, Вы будете счастливы…Но я очень огорчен Вашим отъездом!Даже, не представляю нашу редакцию без Вас!Как это так, я приду на работу и при взгляде на Ваш стол, пойму что Вы не сидите там больше? Это ужасно…
— Что поделаешь, мой друг? Это жизнь. Всё течет, всё меняется. Для меня дальнейшее без неё – просто пустое существование! Я должен быть рядом с нею!..А теперь я должен сознаться в одной моей корысти. Да,да! Именно в ней! И не смотрите на меня столь широко открытыми глазами! Влюблённые мужчины способны и не на такое. Дело в том, что Татьяна неоднократно спрашивала о Вас: где Вы, что с Вами и почему не бываете у них? Она всерьёз хотела учить Вас танцам! Вы-же помните мазурку?
— О, этот позор я никогда не забуду!
— Так вот, она неоднократно передавала Вам приветы и просила у них быть. Но, как Вы понимаете…Простите меня! Как Вы считаете, я очень большой негодяй?
Михаил от души рассмеялся и ответил:
— Друг мой, я очень ценю нашу дружбу, поэтому – опасения Ваши были напрасны. Я никогда бы не перешел Вам дорогу в любви!А о Ваших чувствах к Татьяне я догадался ещё тогда, на бале. Вы говорили о ней с такой грустью в глазах, что я всё понял и искренне посочувствовал Вам.
Друзья обнялись и Вадим сказал:
— Пойдёмте вон в тот кабачек! Мы должны напиться шампанского, чтоб снять напряжение с наших горящих сердец, не так-ли?

Глава 35

Михаил и Нина ехалив экипаже по пустынным улицам Киева, поздно вечером, зимой. Стояла безветренная сырая погода. Лицо Ниныбыло до половины закутано серым платком. Она постоянно шмыгала носом, покашливала и монотонно брюзжала:
— Ой, сказать по правде, я ожидала большего от этой столичной труппы…Эти красавицы с томными лицами…Все бледные, как вываренные. Ни кожи, ни рожи…А содержание спектакля – не правда-ли, сплошная наивность. Ой…
Михаил сидел со светящимся лицом, раскрасневшимся от внутренних эмоций. Он невольно взглянул на неё с презрением, но продолжал о чём-то восторженно думать. В какой-то момент он,вдруг, прервал её и восторженно заговорил, жестикулируя руками:
— Прекрасно!.. Театр! Его Величество – Театр! Что может быть прекраснее? Где ещё может так перевоплотиться в другое «Я» обыкновенный человек? Сколько судеб соединилось на твоей сцене? А сколько их разбилось о твои подмостки? Во истину, ничто не может сравниться с твоим действом! Только ты способен без последствий пережить все существующие эмоции, страсти и чувства! Что-же даёт тебе такую силу, чтоб выстоять в моменты наибольшего их накала? Ты светлеешь от счастья, сияешь от любви, темнеешь от злобы, чернеешь от ненависти, смеёшься над бахвальством, мрачнеешь от потерь… Но каждый раз, неизменно, вдохновляешь себя снова и снова переживать всё это. Твои законы, конечно-же, сродни законам нашей матушки Земли! Она неизменно день сменяет ночью, дабы накопившиеся дневные страсти погасить ночной темнотой. Так и Ты, моё Величество Театр, погашаешь в себе все страсти и чувства, когда зал пуст, занавес спущен и свет погашен. Ты отдельная планета, под названием – Театр! Прекрасная и не зависящая ни от законов времени, ни от законов бытия. Я люблю тебя, Театр! Жаль, что я не актёр. А впрочем, наверное это даже хорошо, что я не актёр. Я никогда бы не был доволен собой,т.к. хорошо понимаю, что дотянуться до настоящего твоего искусства, господин Театр, редко кому удаётся. Быть-же посредственным актёром, значит всегда быть недовольным собой. Нет, быть недовольным собой я не желаю! Мне нравится любить себя, восхищаться собой…Уж лучше я буду приходить на твои праздники, господин Театр…
И Михаил умолк, продолжая улыбаться. Нина во все глаза, мечущиеся из стороны в сторону, смотрела на него, ничего не понимая. А Михаил размышлял:
— «…Прекрасно! Вот отвезу эту «мадам» и пойду поужинать в какой-нибудь кабачек. С утра ничего не ел. Всё какие-то дела… Да ещё это шампанское в буфете во время антракта с какими-то её друзьями, за какое-то тайное событие, о котором якобы, там говорить было не время и не место. Теперь это шампанское до предела возбудило аппетит. Ну вот, кажется, приехали.»
Михаил спрыгнул с повозки и машинально помог Нине сойти на землю.
— Благодарю Вас, Нина, за то, что пригласили меня пойти с Вами! Я очень люблю театр и получил сегодня истинное удовольствие. До свидания!
— Нет, нет и нет! Даже и не пытайтесь прощаться со мной сейчас! Смотрите как холодно! Неужели Вам не хочется выпить горячего чаю или покушать чего-нибудь вкусненького? Лично я – голодна как волк! Идёмте, идёмте в дом, прошу Вас!
Михаил уже держал ногу на ступеньке тарантаса но, какая-то тёмная сила мешала ему запрыгнуть туда . Он, покрякивая, переминался с одной озябшей ноги на другую и медлил с ответом.
— О, нет нет! И не просите, пожалуйста! Я и так ни с того, ни с сего зачастил к вам. Просто неудобно уже. Большое спасибо, но я постоянно попадаю к Вам на ужин. Все-таки, я пойду. Поверьте, мне очень…
Нина настойчиво прервала его:
— Ну что Вы? Какие пустяки! Наш дом очень хлебосольный, неужели Вы не видите? Отпустите экипаж, пожалуйста, и идёмте в дом! Я совсем замёрзла…
Михаил, к своему удивлению, расплатился с извозчиком и неуверенно, нехотя последовал в дом.

Нина пропустила гостя в гостиную, зажгла лампу над столом и длинную свечу в углу на треугольной тумбочке.
— Раздевайтесь, будьте как дома!
Деловито сказала Нина.Михаил удивлённо спросил:
— Я что-то не вижу Ваших родителей сегодня?
Нина назидательно пояснила:
— Ну, я-же Вам говорила, что они купили билеты в театр, но пойти не смогли по семейным причинам. Они уехали в Жмеринку к маминой сестре. Она очень больна и хочет повидаться. Когда мы подъехали,вы-же видели, что в доме нет света?
— Да, действительно странно, я даже и не заметил, что окна не светятся.
Нина указала ему место за столом и ушла на кухню, оставаясь в театральном наряде – клетчатом платье с белым воротником.
Михаил испытывал неловкость и мысленно переживал:
— «Ну вот, совсем некрасиво пролучается. Родителей нет, а я ввалился ужинать. Надо было,всё-таки, отказаться. Что за бесхарактерность, ей Богу?..
Нина быстро заполняла стол парящей и вкусно пахнущей едой. Наконец, она вынесла маленький графинчик с бордовой жидкостью, уселась рядом, деловито налила две рюмки и сказала:
— Я предлагаю выпить этой наливки за счастье, здоровье и успех во всех наших с Вами делах! Вы ведь поддержите мой тост, не так-ли?
— О, с удовольствием! А кто-же это всё так предусмотрительно приготовил и сохранил в горячем виде?
— Ну кто-же, как не печка? Видите, вон она стоит, такая большая и тёплая!
Нина чуть порозовела, после выпитой рюмки, улыбалась плотно сжатыми губами и при разговоре, как всегда, пальцами прикрывала рот. Михаил ел много и всё подряд.
— Удивительно вкусная эта наливка! После театра я пребываю в приподнятом настроении, а тут ещё и наливка веселит…У-у-у…Как всё вкусно!
— Давайте, я налью Вам ещё!
И, не ожидая ответа, налила в его рюмку . Он выпил и сказал:
— Позвольте Вам, как знатоку поэзии, почитать стихи?
— Как, Вы тоже любите поэзию? Боже мой, как много у нас с Вами общего! Конечно-же прочтие, я — уже слушаю Вас! — Распалялась, она перейдя на писк.
Михаил встал, прошелся по гостиной и, потерев ладони друг о друга, вдруг, резко остановился перед Ниной и громко, артистично, как перед множеством зрителей, начал читать свою любимую «Незнакомку» А. Блока, подумав предварительно: « ну что-ж, и некрасивым женщинам надо делать приятное и иногда устраивать праздники.»
Нина слушала с видом великого поэта, сначала, с выражением снисхождения и критика на лице. Но к концу стихотворения, с умилением. Она уже не слышала содержания. Мысли её стали, вдруг, наполнены только им, этим огромным, русоволосым, голубоглазым великаном:
— «Как он хорош!..Боже мой, как он красив и элегантен!»
На Михаила-же нашло вдохновение и он без остановок, лишь с передышками, делая шаг назад или вперёд, переходил от одного произведения к другому, меняя авторов. Нина снова наполнила рюмки, подошла к нему и сказала:
— Я хочу выпить с Вами «набрудершафт»! Только «набрудершафт» по всем правилам. Понимаете? С поцелуем…
Михаил, пребывая в запале от поэзии, нетерпеливо ответил, чтоб продолжить читать дальше:
— Хорошо, хорошо…
Они опустошили рюмки, бросили их на пол и под звуки бьющегося стекла, поцеловались в щёки, как брат и сестра.
— Итак, мы перешли на «ты», по дружески?
Кричала она, всё больше распаляясь.Михаил машинально и снисходительно сказал, не обращая внимания на её слова:
— Да, да конечно…
И он нетерпеливо встал в позу для очередного стиха. Затем опять, самозабвенно читал, то закрывая глаза, то открывая от захлестнувшего вдохновения. Руки красиво двигались, как бы показывая, насколько равна линия горизонта. Его рот, обрамлённый мягкими губами, будоражил воображение Нины. В очередном промежутке между стихами, она молча, за руку усадила его рядом. Он невольно и с сожалением оглянулся на то место, где истратил столько эмоций вместе с поэтами. Нина медленно взяла его руку и прижала к своим губам, не отрывая молящего взгляда от его лица. Очень тихо она произнесла:
— Я хочу тебя поцеловать…
Стараясь обратить в шутку серьёзность её поведения, он подставил щеку и сказал:
— В благодарность за стихи?Пожалуйста…
Она несколько раз поцеловала подставленное место, положив его ладонь на то место, где должна была быть её грудь. Михаил посмеивался мелкими смешками и думал:
— «Так эта худышка испытывает влечение? Но, нужна-ли она мне?…»
Додумать он не успел. Нина взяла его за руку и медленно потянула в спальню.
В спальне горела лампа, но был полу-мрак. Была кровать со стопкой подушек и старый диван у окна. Они сели на диван. Нина ласкала его руки и смотрела ему в глаза со страстной грустью. Михаил нетерпеливо и, чтоб, разрядить обстановку, спросил:
— Когда вернутся твои родители?
Нина, млея и полу-закрыв глаза, еле слышно ответила:
— Они приедут завтра или послезавтра…Миша, какой ты славный…
Говорила она, обнимая и целуя в шею.Михаил насупился и стал серьёзным:
— Я хочу, чтоб ты разделась. Хочу увидеть тебя голой…
Нина молча отошла к кровати, расстегнула что-то сзади у ворота и платье упало к ногам, оставив её в одних черных чулках, залатанных в нескольких местах и стянутых узловатыми резинками.
Михаил задумчиво рассказал:
— Однажды, пьяные мужики говорили между собой, что жгучие кудрявые брюнетки — все в шерсти, от шеи до пят и между грудями — тоже. С тех пор я думал, что это действительно так. Но, передо мной стоит худая, с тонкой талией, почти без грудей, с худыми ногами, с прозрачной белой кожей и без всякого волосяного покрова – девица! Лишь с соблазнительным черным треугольником ниже пупа…
Она молча повернулась к кровати, откинула рваное кружевное покрывало, уронила подушки и,разбросав их возле металлической с шариками спинки, скользнула под одеяло.Михаил, шепча ругательства в свой адрес, незаметно плюнул на пол, не спеша разделся и, еле уместившись на маленьком ложе, скорчился под одеялом, рядом с ней.
Безусловно, она знала, что надо делать с мужчиной, чтоб желание пробудилось в нём. Его плоть, сразу, оказалась в её маленьких, на сей раз, даже тёплых, руках. Она продолжала возбуждать его, даже тогда, когда в этом, уже, не было никакой необходимости. Он мягко попытался высвободиться, т.к. это становилось неприятно, но она возражала и позволила почувствовать себя изнутри только тогда, когда он уже иссяк и, чтоб следующее его возбуждение, возрождённое её руками, она могла ощутить, уже, в своём теле.
Назойливо возбуждая его плоть руками, не обращая внимания на то, что он, лёжа сверху на ней, уже неоднократно насытился и давно иссяк. Измазанными руками она, почему-то, водила по своей груди и лицу …
Ночь была страстной — до устали. Нина казалась ненасытной, возбуждая его ещё и ещё. Даже, когда за окнами показался рассвет, она вынуждала его снова и снова…

Зимой светает в Киеве поздно. Михаил проснулся, когда за окнами было, ещё, темно. Нины рядом не было. Он присмотрелся и увидел её спящей на диване. Стенные часы в гостинной пробили семь.
— «Пора вставать. Меня ждёт огромное количество дел.»
Но вслух, по-детски игриво, чтоб не обострять случившееся, внутренне ругая себя самыми последними словами, сказал:
— Я проснулся и мне пора на работу…
Он вспомнил и подумал:
— «Как хорошо, что в театр я не одел фрак. В этом костюме я, вполне, могу идти на работу и не надо ехать домой переодеваться…»
Она зашевелилась под тряпьём, буднично и хрипло ответила:
— Вставай, я накормлю тебя завтраком.
И быстро что-то накинув на себя, вышла из комнаты.За завтраком требовательно спросила:
— Когда ты придёшь?
Михаил ответил, не поднимая глаз:
— Не знаю…Предстоит командировка.
— Куда и когда?
— Ещё не знаю точно…
Нина ледяными дрожащими руками схватила его за руку:
— Пожалуйста, очень тебя прошу, зайди к нам перед отъездом!
— Я постараюсь.
Нина – требовательно:
— Обещай мне, что зайдёшь!
Когда он одевался в прихожей, она стояла и повторяла свою просьбу, вцепившись в рукав.
— Хорошо, я обещаю…До свидания.
— Всего хорошего! Я жду…
Сказала она ему вслед.
Глава 36

Теперь, когда Вадим уехал, редакция осиротела ещё на одного хорошего человека, и Атлантов стал завален работой до отказа. Голова Михаила была занята, исключительно, политическими событиями, происходящими в кричащей на все голоса – России. Складывающаяся ситуация в правительстве не поддавалась никакой оценке.
Редактор нервно беседовал с Михаилом:
— Ну вот, ушла в историю и 1-я Государственная Дума, просуществовавшая 103 дня и распущенная «за разжигание смуты», когда крестьянские депутаты потребовали отнять у помещиков землю и передать в личное пользование крестьянам. Заседания Думы, едва, не сводились к потасовкам, что конечно-же, не могло не мешать решению государственных вопросов. Вы помните, коллега, когда на заседаниях этой Думы начинались оскорбления, я говорил, что долго она не просуществует? Так и вышло! Что происходит? Всё стихийно! Стихийными стали,даже, выступления приближенных ко двору!..
Атлантов, по-прежнему, был твёрд в своих монархических убеждениях. Он, как и всегда, стоял за самодержавие и, наблюдая происходящее, глубоко переживал. С большим уважением и почтением он относился к редактору. Испытывая внутреннюю необходимость, граничащую порой с острой потребностью, он общался с Дмитрием Ивановичем, теперь уже, почти, ежедневно. Они понимали друг друга с полу-слова.
Дмитрий Иванович старел. Нередко, входя в кабинет, Михаил находил его с безысходной тоской на лице, навеянной происходящим в стране, что сильно подкашивало его, уже слабеющее, состояние.Постепенно, редактор стал видеть в этом молодом, энергичном и умном человеке продолжателя дела всей его жизни — редакторской деятельности и носителя его идей. Он был вдовцом, уже, дважды. Дочь от первого брака жила за границей, свив своё устойчивое гнездо. Сына у него не было и стареющий одинокий человек чувствовал, что всё больше привязывается к Михаилу.
Михаил, в свою очередь, почитал и уважал всей душой этого человека, всегда помня его роль в своём становлении, умело и щадяще общался, имея большой опыт общения с пожилыми людьми.
Дмитрий Иванович всё чаще задумывался над тем, как политически вырос этот юноша, как окрепло его мировозрение, как усчтойчивы его убеждения и стал думать над тем, как дать Михаилу дальнейший рост.
И удобный случай подвернулся. Надвигались выборы во 2-ю Государственную Думу. В этой ситуации поляки решили от Киевской, Волынской и Подольской губерний провести в Думу, только, своих депутатов и широко об этом заявили. Русские помещики были крайне возмущены и со своим несогласием обратились к Д.И.Пихно, объединившись вокруг газеты «Киевлянин». Дмитрий Иванович стал выразителем их интересов и решил приобщить к этому делу Михаила. Они подолгу общались и это их очень сближало ещё больше.
— Прошу Вас, Дмитрий Иванович, не берите всё так близко к сердцу! Берегите себя, пожалуйста! К сожалению, от нас мало что зависит.
— Да, коллега…Жизнь. Я уже дважды вдовец. Моя дочь от первого брака давно живёт за границей. Сына так и не дал мне Бог…Вы знаете,коллега, я всё больше привязываюсь к Вам…
— Благодарю Вас, Дмитрий Ивановмч! Я, уже, говорил, что очень ценю Ваши чувства ко мне. Вы сыграли большую роль в моём становлении.
Дмитрий Иванович остановил Михаила движением руки и продолжал:
— Выслушайте меня, прошу Вас! Я вижу как Вы выросли политически. Как окрепло Ваше мировоззрение, как устойчивы Ваши убеждения. Я стал думать как дать Вам дальнейший рост.Сидите, прошу !..Я – стар. Силы мои уходят. Кое -что я надумал и хочу услышать Ваше одобрение…Вы знаете, что надвигаются выборы во 2-ю Государственную Думу?
— Да, г-н редактор.
— В этой ситуации поляки решили от Киевской, Волынской и Подольской губерний провести в Думу только своих депутатов. Русские-же помещики с этим не согласны и обратились ко мне с письмом о помощи…Я решил приобщить к этому делу Вас, т.к. сам не имею для этого ни сил, ни времени. Скажите-ка мне, коллега, какого Вы сословия? Я, как-то, не догадался спросить об этом раньше.
— Я из рабочих, г-н редактор.
Редактор задумчиво сказал, глядя на Михаила:
— Хорошо…Это хорошо. Значит, никаких земельных угодий за Вами не числится?
— Нет, г-н редактор.
— А как бы Вы отнеслись к тому, чтоб эти земельные угодья заиметь?
— Признаться, г-н редактор, Вы своими вопросами поставили меня в тупик. Я над этим никогда не задумывался. Родился и вырос я в Киеве. О земле мало что разумею, как говорится. Даже не представляю, что бы я с нею делал?
— Нет, нет! Я не имею в виду того, чтоб Вы,дорогой коллега, пахали эту землю. Я думаю только о том, чтоб Вы были её владельцем!
— Прошу прощения, Дмитрий Иванович, я конечно не совсем понял о чем идёт речь, но наверное от этой идеи мне придётся отказаться. Я человек, относительно, не бедный сейчас но, думаю, и земля стоит недешево и, вряд-ли, я в состоянии позволить себе такие расходы…
— Можете дальше не продолжать. Сейчас я Вам всё объясню…Есть у меня на Волыни триста десятин земли. Дохода оттуда я не имею никакого. Но, чтоб пройти депутатом на выборах, этого достаточно, т.к. непременное условие для баллатирования – надо быть крупным землевладельцем. А как Вы думаете – мне с моей занятостью в «Киевлянине», с преподаванием в Университете, да с моим возрастом – очень нужно ещё и депутатство? Можете не отвечать. Я и сам знаю, что не нужно…Так вот, дорогой коллега, если Вы не проявите сокрушительного сопротивления, я сделаю Вас владельцем этой земли и попрошу поработать с тамошним населением, чтоб оно избрало Вас во 2-ю Государственную Думу!
Михаил встал и растерянно, во все глаза, смотрел на Пихно.
— Г-н редактор!…Безусловно, это незаслуженно большая честь для меня, но…
Редактор – прерывая:
— Прошу Вас, не надо никаких «но». Это, в первую очередь, нужно народу и только во-вторую – мне.А то, что «незаслуженно», так вот и отслужите,потом, народу! Я думаю, ума и силы для этого дела Вам не занимать. Сколько лет Вам уже стукнуло?
— Мне недавно исполнилось 25 лет…
— Вот и хорошо! И нужное количество годов для депутатства мы имеем. Вот и прекрасно!..Так могу-ли я заручиться Вашим согласием?
Михаил громко выдохнув своё обычное:
— Фуууууууу…Благодарю Вас, г-н редактор! Большое спасибо, Дмитрий Иванович, за такую высокую оценку моей личности. За доверие… Конечно, если это нужно Вам и народу, я готов согласиться… Хотя, ещё не понял, радоваться мне или плакать?
— Аааааа! Так Вы ещё и сентиментальны? А,значит, имеете душу! Это хорошо, юноша! Ну, будем считать, что мы договорились. Я оформляю дарственную на эту землю на Вас. Думаю, этот акт принесёт пользу матушке России. А теперь – идите! У Вас уйма дел, а то заговорил я Вас совсем. Все необходимые бумаги мы подпишем на днях.
Пихно вышел из-за своего огромного стола и протянул руку Михаилу, но в последний момент передумал и обнял его, еле дотянувшись до плеча.
Дмитрий Иванович никогда не откладывал своих дел в длинный ящик и, вскоре, осуществил свой замысел, сделав Атлантова помещиком и владельцем земли. Это дало возможность, теперь уже господину Атлантову, представлять уезд на выборах в новую Думу. Ему было поручено выехать в Острожский уезд, что на Волыни, для агитации населения.
Атлантов оказался талантливым политиком. Он с головой ушел в работу. Сельские жители – народ к политике равнодушный, но Атлантов хорошо сориентировался на месте. Он объезжал уезд, много разговаривал с помещиками и крестьянами, умело беседовал с сельскими священниками, которые больше, чем кто-либо, могли повлиять на население. Его скромная манера общения, вкрадчивый убедительный тон и яркая располагающая внешность – способствовали нужным результатам сверх ожидаемого. Сельские люди, далеко не понимая, что происходит в стране, слыша порой, искаженные и сильно преувеличенные вести из крупных городов, тянулись к представителю из Киева, наперебой задавая наболевшие вопросы и с надеждой заглядывая в глаза. Атлантов-же, по роду своей журналистской деятельности, был в курсе всех событий и, уже к тому времени, обладал большим опытом общения с людьми. К каждому человеку у него был свой, индивидуальный подход. И он добился своего, на первой-же стадии многоступенчатых выборов. На уездных выборах русских уполномоченных было, уже, на десяток больше, чем представителей от польских помещиков. На дальнейшие, губернские выборы, поехали пять человек: священник, поляк, хлебороб идва помещика, один из которых был господин Атлантов. На губернских выборах он сумел расположить к себе уполномоченных крестьян, которых было большинство и те, проголосовав «За», выстроили Атлантову прямую дорогу в Думу.

Глава 37.

Прощло три месяца.Похудевший и осунувшийся, но возмужавший и уверенный в себе, Михаил Атлантов вернулся в Киев. Эти три месяца бесконечных разъездоа вымотали его в конец. Но и усталость бывает приятной, когда трудная работа завершилась с желаемым результатом.
Дома было всё в порядке. Уезжая, Михаил нанял работницу и родители были под присмотром. По-прежнему покрякивая и поохивая они крепились и были довольны жизнью и сыном. Яков Иванович, теперь, молча, во все глаза смотрел на сына, даже, отложив газету, когда Михаил приходил домой. А Варвара ничего не понимала, что происходит в жизни сына, не знала о чем и спросить, даже, плакать опасалась при нём, как бы не навредить ему.
Михаилу становилось стыдно, что их домашние условия настолько стеснены. Он давно, уже, подумывал о собственном небольшом домике, но работа постоянно отвлекала его от быта и занимала все его мысли целиком.

Когда Атлантов вошел в кабинет редактора, Дмитрий Иванович, протягивая руки, с влажными глазами шел навстречу.
— Входите, входите и садитесь, г-н Атлантов! Поздравляю от всей души! Очень рад за Вас! Желаю самых больших успехов,теперь уже, на государственном поприще! Я счастлив, что сделал ставку на Вас и выиграл! И уверен, что выиграл не только я, но и наша дорогая Россия. Ну, скажите мне откровенно, приятно быть победителем? А?..
— Здравствуйте, дорогой мой учитель и покровитель! Право, не знаю где бы я был сейчас и чем бы занимался, еслиб судьба не подбросила меня к Вам? Благодарю Вас за всё! Поверьте, я умею ценить и помнить добро. А касательно того, приятно-ли быть победителем, могу сказать – да! Вы очень хорошо знаете и из моей периодической информации к Вам, да и из жизненного опыта,наверное, что политическая борьба дело нелёгкое. Но чем труднее работа, тем дороже и приятнее её плоды. Очень хочется сказать Вам, что в процессе предвыборной гонки я окреп и закалился для дальнейшей борьбы за наше с Вами, безусловно, правое дело. Общаясь с жителями глухой глубинки в уездах и губерниях я многое понял из того, что нужно для нормальной жизни. И вот за это я готов сражаться до конца там, в Думе, куда они-же меня и выбрали.
— Как там дома у Вас? Как перенесли Ваше длительное отсутствие родители? Вы говорили, что они у Вас очень пожилые?
— Благодарю Вас! Дома всё в порядке. Уезжая, я нанял домработницу. Так что всё в порядке.
— Не думаете о приобретении собственного дома, пока?
— Да, в ближайшем будущем займусь этим вопросом. Мои старики, правда, пока против этого. Отец всегда всё отрицает. Такой уж у него характер. Но,думаю, договоримся.
— Ну что, г-н Атлантов, по случаю избрания Вас во 2-ю Госудврственную Думу, я намерен устроить банкет в моём особняке. Меня киевские верха знают хорошо. Я хочу, чтоб и Вас они получше узнали.

Большая гостиная в доме Дмитрия Ивановича Пихно заполнена высокопоставленными гостями. Хозяин вместе с Михаилом встречали гостей. Редактор представлял каждому из них депутата Атлантова. Двигался целый ряд гостей,здороваясь и поздравляя новоиспеченного депутата. Дамы надолго задерживали взгляды на нём, загадочно улыбаясь, держа подруку мужей и оборачиваясь, прикрываясь веерами.
Публика собралась высокопоставленная из тех, кто придерживался крайне правых взглядов и считал за честь почитание единомышленников. Со многими из гостей Михаил был знаком лично, сталкиваясь по тем или иным делам редакции и, теперь, эти господа всячески старались напомнить ему о моменте знакомства. Он давно, уже, умел произвести приятное впечатление. Встретившись и пообщавшись с ним однажды, при следующей встрече, люди невольно стремились продолжить с ним знакомство. В нём было, помимо внешнего, ещё и внутреннее притягивающее обаяние. Дамам он любил делать комплименты, зная что мужчина любит глазами, а ведь дамы-то любят ушами. А теперь, в нём, всё чаще стал проявляться, ещё и оттенок некой величественности, неизвестно от каких пращуров проявившийся. Для солидности он завёл круглую бородку и элегантные усики под породистым носом. Большое значение Михаил придавал и одежде. Его сюртуки, фраки и галстуки, всегда, соответствовали моде, не взирая на то, что висели они на вешалке в углу их комнаты под ситцевой занавеской.
Обладая негромким, но вкрадчивым голосом при общении, он любил поговорить, при чем, речи его никогда не были беспредметными. Слушать Атлантова хотелось внимательно, чтоб не упустить что-то важное или интересное.
Дмитрий Иванович, любя Михаила, уже как сына, не скрывал своего отношения к нему и очень тихо сказал:
— Вы знаете, есть в Вас, г-н Атлантов, помимо внешнего ещё и внутреннее притягательное обаяние. Да,да! Вы только посмотрите на дам! Они ахают, заглядывают в Ваши глаза, липнут к Вам как мухи, каждая желая урвать свою порцию Вашего обаяния и комплиментов! Появившиеся у Вас усы и бородка придают Вам ещё и некой величественности.Ваши сюртуки, фраки и галстуки всегда,видимо, соответствуют моде. Ваша обувь ярко начищена. Иногда мне кажется, что Вы – это я в молодости. Вы обладаете негромким, но вкрадчивым голосом. Ваши речи никогда не бывают беспредметными. Слушать Вас хочется внимательно, чтоб не упустить что-то важное…
Михаил, всякий раз краснел, когда Пихно переходил на комплименты :
— Г-н редактор, Дмитрий Иванович, вот уж не думал я, что Вы можете наговорить мне столько комплиментов! Благодарю Вас сердечно! Ваше мнение по различным вопросам для меня является самым справедливым. Но на сей раз, может быть, Вы всё-таки немного заблуждаетесь на мой счет?
Редактор погрозил пальцнм, смеясь:
— А Вы ещё и хитрец!
Пихно похлопал по плечу Атлантова и громко сказал всем присутствующим:
— Прошу всех к столу, господа!
Когда расселись за столами, Михаил кивком спросил разрешения у Дмитрия Ивановича и, получив одобрение, поднялся и сказал:
— Господа, позвольте мне, в первую очередь, поблагодарить моего покровителя и руководителя — большое спасибо Вам, Дмитрий Иванович, за всё чем Вы меня наградили: и за сегодняшний вечер и за Ваше высокое отношение ко мне! Так-же, господа, благодарю вас всех за внимание к моей персоне и за все те пожелания и напутствия – как депутату, которые вы высказывали во время знакомства. Чтоб не быть многословным за этим прекрасным столом, я хотел бы сказать следующее: я – воин, господа! Поле битвы слишком велико, но я хочу уйти с него победителем. И ещё… Я – за самодержавие, господа! Уверен, России нужен самодержец! Монархия с дрених времён нам дана богом и,наблюдая происходящее в нашем отечестве, хочу сказать – вот что тяготит мою душу: я чувствую… не сознание моей вины во всём этом, не…угрызения совести, а некую великую грусть, господа…
Присутствующие мужчины аплодировали стоя. Многие дамы вытирали глаза платочками. В углу, на возвышении, оркестр играл лёгкую музыку. Веселье набирало обороты. Некоторые пары танцевали. Дамы ожидающими взглядами поглядывали на Атлантова. Но сегодня ему было не до них. Он был занят потому, что все, без исключения, мужчины наперебой желали разговаривать с новоиспеченным депутатом.

Однажды, сидя в своём небольшом кабинете в редакции, сосредоточенно что-то читая, Атлантов услышал тихий стук в дверь.
— Войдите!
Дверь неуверенно и медленно открылась, пропустив мальчика-подростка. Быстро сдёрнув с головы картуз, он громко сказал:
— Здравствуйте, господин !
— Здравствуй, слушаю тебя.
— Я посыльный от Настасьи Романовны Кишкиной. Она просила передать Вам эту записку и подождать ответа.
Мальчик положил записку на стол и присел на крайний из стульев, стоящих вдоль стены. Михаил молча прочел:
— «Господин Атлантов, просим Вас быть у нас сегодня к 7 часам вечера по крайне необходимому, жизненно-важному делу. Просим прислать ответ с посыльным.»
«Н.Р.Кишкина»
Михаил, задумавшись, посмотрел в окно:
— «Господи, что они от меня хотят? Постоянно я им чем-то обязан! Как это так получается – сам не пойму. Ответить, что занят и не могу быть у них – характера не хватает…Вот как тут быть? Идти – совершенно не хочется и не пойти – не могу себе позволить. Придётся пойти, чёрт возьми! Ладно, пройдусь после писанины, пересеку Крещатик, поднимусь на гору, а там недалеко…»
Он взял лист бумаги и быстро написал:
— «Буду непременно к назначенному часу.
«М.Атлантов»

Город жил своей суетливой жизнью. Бушевал многоглосый май с его частыми громами и молниями, трескотнёй, щебетаньем, трелями, чириканьем, свистом, воркованьем и карканьем неугомонных пернатых. С заливистым лаем собак, отогревшихся, наконец, на солнце после зимней стужи, с громким ором котов, переходящим в свирепое фырканье во время схваток, по совершенно никому не известной причине.То там, то тут, из дворов доносилось петушинное кукареканье, громче всех сообщающее, что здесь весна. Петухи орут так, будто эта весна сейчас во всём мире, они уверены в этом и спорить с ними бесполезно. Удивительно, но даже, колёса в экипажах, в это время, громче обычного — во много раз, стучат по булыжникам улиц, омытым весенними дождями и блестящими, теперь на солнце.
До темноты, ещё, далеко и в эти часы на улицах, особенно многолюдно. Спешат бабы и мужики с корзинами, набитыми пустыми мешками, с рынка, раскрасневшиеся после бойкой торговли и неплохого барыша, торопясь засветло добраться к себе домой, на окраину. Суетливой походкой, выработавшейся на работе, спешат домой всевозможные служащие, посыльные и курьеры. Важно, держа свою марку, идут чиновники, отказав себе в экипаже, чтоб размять суставы, засидевшиеся за день в мягком кресле за огромным дубовым столом. А кто из важности своей персоны и обязывающего положения не может отказать себе в экипаже, едет и завидует идущим, но тайно, не подавая вида.
Особое внимание здесь, конечно-же, надо уделить дамам. Покончив с домашними своими делами, отдав все необходимые приказания кухаркам чтоб, мол и всрок и вкусно – эти уважаемые сударыни, кто уже с подросшими детками, кто с приятельницей или с сестрой, если не с кем, то и с мамой, а если уж совсем нен с кем, то и с болонкой на поводке – чинно, неспеша прогуливались по оживлённым улицам. Они подставляли нежному теплому солнцу всё, что оставило открытым платье, но непременно – для красоты и для сравнения – у кого лучше, держали над головой кружевной зонтик. Прогулки эти для безусловно — самой лучшей и прекрасной половины человечества – это тебе не просто проминаж, это огромное внутреннее напряжение. А как-же? Ну-ка, что там изменилось за зиму? Как-же будет в этом сезоне с рюшами и оборками? А что-же будет с бантами, всё-таки? Спереди? Сзади? Сбоку?..Ага, длина всё-таки, остаётся по щиколодку! Прекрасно! Это победа! А цвет? Боже мой, неужели палевый уходит? Он так подходил к моим глазам! Кружево беж? Да, это не плохо. О, совсем неплохо! Как благородно! И главное, платье любого цвета примет их с честью…
После таких прогулок, само собой разумеется, дамы возвращались домой разбитые совершенно и, как правило, выходили к ужину, только, после нюхательной соли и отдыха на кушетке.На другой день они делились со своими близкими по духу, по вкусам и пониманию:
-Ах, дорогая, я вчера пришла с прогулки совсем разбитой! Разглядывание моды на улице забирает у меня половину здоровья! Мой муж спросил меня прямо у порога, боясь чтоб я не заболела:
— «Дорогая, что с Вами? Ваша бледность меня пугает!»
И я понимаю его! Эти поездки на грязи значительно сокращают его бюджет, так я пояснила ему:
— Ах, дорогой, ничего сногсшибательного. Кушай наздоровье! Поговорим позже…
Ведь каждая из нас знает, что с сытым мужем договориться о смене гардероба куда легче.
— Может, тебе наливочки, дорогой? Я вижу ты очень много работаешь, совсем не бережешь себя…
Ведь мы все знаем, что после наливки и вкусного ужина разомлевший муж, даже самый скупой, решит все вопросы о смене гардероба в пользу жены.

Господин Атлантов, без раздумий, конечно-же, относил себя уже к солидным и степенным чиновникам. Его положение, теперь, обязывало ко многому и, в первую очередь, чтоб не попасть под прицел пересудов и осуждения обществом. Но, вместе с тем, он слишком любил жизнь всесторонне, со всех её боков и во всех видах. Особенно, он был не равнодушен к виду красивых женщин.
— « Итак, теперь самая любимая моя женщина – это политическая карьера. Ей я должен служить преданно, со всей любовью и, даже, страстью. Иначе…О, эта женщина сурова, капризна и очень проницательна. Тут уж не скривишь душой, любая фальшь видна. Да и не буду я кривить душой. Я уверен, наше дело правое и у нас будет очень много единомышленников там, в новой Думе. В конце-концов, есть такие великие люди, как Столыпин! Он прав, надо в первую очередь, усилить крестьянство, чтоб накормить Россию. А сытый человек не станет бунтовать. Мы убедим противоборствующие фракции в их неправоте! Ведь это-же ясно, как божий день!..
Так идя неторопливым шагом, размышляя о великих целях, он невольно, всё-таки, устремлял свой взгляд на фигуры впереди идущих дам и на лица встречных, отмечая вскользь, что ни одна ещё не прошла мимо, не удостоив его вниманием. Некоторые, вдруг, невольно преображались, встретившись со взглядом его голубых глаз, напуская на себя, вдруг, важность и выпрямляя плечики, что сразу подчеркивает очертание груди. Другие-же, прекрасные женские глазки, как бы уколовшись об его взгляд, начинали кокетливо моргать и, проходя мимо, боковым зрением, при замедленногм шаге, рассматривали его с головы до ног. Господин Атлантов наблюдал за всем этим и жизнь казалась прекраснее с каждой минутой. Все женщины в такие минуты казались ему красавицами. Скользнув взглядом, он тотчас находил в каждой бесспорные достоинства: у этой необыкновенные глаза, у той – талия, у третьей носик или губки, а какая шейка! А какие тонкие пальчики держат зонтик! Боже, какая обворожительная улыбка!…Наверное, я всё-таки, красив, если эти модницы обращают на меня внимание?.. Ах, сколько прекрасных дам в России! Как они преображаются от моего взгляда! Выпрямляют плечики, давая груди движение вперёд. Ах, как прекрасна жизнь!..Какие необыкновенные глаза у этой! А у той – талия, уууууу…А носик вон у той, губки, шейка, улыбка!…Уууууууу…

В Липках на улицах было немноголюдно. Жили там, тогда в основном, зажиточные евреи и поляки, врачи и адвокаты, предпочитающие бесцельным проминажам по улицам домашний уют или беседы за чайным столом, на балконах или на террассах. Да и целое дело – эти прогулки! Это надо подняться с дивана, привести себя в порядок, одеть что-нибудь модное, современное, что очень дорого стоит и не каждый зажиточный муж был настолько щедр к гардеробу жены. Лучше эти деньги вложить в нужное дело, а не пускать на ветер, тобишь на женские наряды. Без экономии хорошее дело не выстроишь.
Небольшие красивые и обустроенные особняки утопали в зелени каштанов, тополей, акаций, лип.
Впереди показался старый неухоженый дом Кишкиных, чёрный от дождей и ветров. Атлантов подумал:
— «Тоже мне, строитель…»
Входная дверь была открыта настеж. Из дома доносился громкий людской гомон. Множество людей что-то обсуждали и пытались перекричать друг друга.
Атлантов, недоумевая, подумал:
— «Похоже, что-то случилось. Интересно, что? И почему я тут просто необходим? Ааааа!.. Из газет они узнали о моём, теперь, высоком положении, так наверное собрались поздравить! Как я раньше об этом не догадался?»
Улыбаясь всем лицом, Атлантов вошел в гостинную. Многочисленные присутствующие, переполнившие гостиную, сидящие и, заняв все сидячие места – стоящие и, даже, расположивщиеся на грязном полу, мгновенно стихли. И Атлантов восторженно сказал, рассчитывая на авации:
— Здравствуйте, господа!
Но многочисленная публика, распалённая предыдущими дебатами, молчала и громко сопела носами. Со скрипом открылась дверь кухни и, сначала – рука, потом – нога, а затем, еле живая, с завязанной тряпицей головой и с пузырьком лекарства в руке, появилась Настасья Романовна. Михаил кинулся к ней поддержать, чтоб не упала.
— Позвольте поинтересоваться, что случилось? Вы очень больны? Могу-ли я быть Вам чем-то полезен?..
Настасья Романовна, еле держась на трясущихся ногах, но не позволяя поддержать себя, сверкнула острым взглядом по лицу Михаила и молча, немощной рукой, указала на дверь Нининой комнаты. Публика тяжело дышала и молчала.
— Я должен пройти к Нине?
Растерявшись спросил Михаил. Настасья Романовна была настолько слаба, что смогла, только, слегка кивнуть. Михаил направился и постучал в дверь Нины. Услышав слабый стон в ответ, он вошел.
Нина лежала на диване у окна с закрытыми глазами. Лицо её бледно, вокруг глаз густая чернота. Нос горой возвышался на маленьком старушечьем лице.
— Вы больны? Что с Вами? Чем могу быть полезен?..
Нина молча, не открывая глаз, переложила бледную, с синей жилой руку на живот.
Михаил – недоумевая:
— Нина, Вы слышите меня? Вы в состоянии ответить? Позвольте узнать – что с Вами?..
Она,вдруг, резко села на диване и громко, истерично завизжала:
— Я – бееерееемееенна!
Публика в гостиной ахнула и загудела гулом голосов. Атлантов, совсем растерявшись, бессвязно бормотал:
— Ппостой…Постой…Споккойно… Ббеременна? А при чем тут…я? Ах , да…Тогда…Театр! Боже, какой ужас!.. И что-же теперь делать?..
Он стоял посреди комнаты в полном замешательстве. В гостиной была зловещая тишина.
Нина – болезненно произнесла:
— Садись…
Она пошла и легла на свою узкую кровать, укрывшись каким-то тряпьём и уступив место Михаилу на диване. У Михаила стучало в висках и, даже, ухало в спине. До сознания доходили какие-то слабые зввуки:
— Ну что стоишь? Садись…
Атлантов машинально сел на диван и невидящим взглядом уставился в окно. Встав, подёргав заколоченную форточку, он снова сел и стал смотреть на воробьёв на дереве за окном.
Нина – раздраженно:
— Ну, что ты молчишь? Что будем делать теперь? Ведь я ношу под сердцем твоего ребёнка!
Атлантов с ужасом думал:
— «…Надо-же что-то ответить…Господи, что я могу ей сказать? Не знаю…
Помолчав ещё немного, он сказал:
— Позвольте мне уйти…Я не в состоянии дать Вам сейчас какой-то ответ…Я должен подумать.
Нина – болезненно:
— Когда ты придёшь? Мы должны продолжить этот разговор! Ты-же понимаешь, в таком состоянии я не могу ждать долго!
Атлантов – обреченно:
— Как Вам будет угодно…
Нина требовательно сказала:
— Я желаю объясниться завтра вечером.
Резко поднявшись, он вышел в гостиную, где никого уже не было.

Он быстрым шагом с пробежками, чтоб как можно быстрее удалиться от этого, такого гадкого дома, где живёт это семейство Кишкиных, быстро шел по Липкам. Наконец, он оказался в парке Мариинского дворца и, упав на скамейку, необычно громко, на сей раз, выдохнул:
— Фууууууууууууу!
И тут он, вдруг, отчетливо увидел Евгению, идущую вдалеке по аллее. Она повернула к нему лицо и грустно улыбнулась. Атлантов вскочил и побежал в её сторону…Но видение тут-же исчезло в закатных лучах.
Атлантов – мысленно:
-«Что такое?!Не хватало, только, свихнуться вот тут, сейчас…Евгения,почему ты никогда не попытаешься написать мне,хоть, три слова?..Ну, хорошо -хорошо…Как другу!Сколько счастливых мгновений мы пережили…Я бы никогда не смог вот так раствориться в людской массе навсегда. Родная моя, ты видишь сколько глупостей я делаю без тебя? Научи меня, непутёвого, что делать в этой дурацкой ситуации? А, впрочем, какое кощунство с моей стороны спрашивать тебя об этом…Прости меня родная! Итак, думать о Евгении, конечно, легче, чем о Нине. Но…Придётся, дорогой! Господи, какой-же я всё-таки бесхарактерный человек! В кого-же я удался такой? Отец всегда имеет твёрдое мнение, на которое никто не может повлиять. Вряд-ли бы он страдал в такой ситуации. Боже, как он будет недоволен моей женитьбой! Наверное, природа подшутила надо мной, дав мне облик отца и наделив характером матери. А,впрочем, ничего плохого в характере мамы я не вижу: мягкая, человечная, терпеливая, услужливая, сентиментальная…
— Да, так что-же всё-таки, делать? Жениться? Об этом страшно даже подумать! Как можно жениться на человеке, к которому не испытываешь никаких приятных чувств? Как жить потом вместе? А спать в одной постели?…О, ужас! Нет, это невозможно!..Да, но мой ребёнок? Как я посмотрю ему в глаза, когда он вырастет? Боже, я – отец! Уму непостижимо! И сколько стараний приложил к становлению моей карьеры Дмитрий Иванович? Как он надеется и рассчитывает на меня! А я возьму да и загублю всё со скандалом на всю страну, если не женюсь на этой… И хорош-же я буду, как депутат Государственной Думы, обманувший женщину! Ты видел сегодня – сколько было призвано в свидетели? Они уж потом постараются в защиту Нины! Неба мне будет мало и земли! Ведь они не знают – кто был инициатором близости в тот злосчастный вечер. Да, но на что-же рассчитывает она? Хочет замуж? Конечно-же хочет, иначе зачем бы она проявляла столько инициативы? Да, никтовот только её не берёт. А тут такой «гусь» подвернулся! Но, неужели она своими куриными мозгами совсем не понимает, что нельзя брать чужого, которое никак не может принадлежать тебе ни по каким причинам, ведь кто я и кто она, и что добром это не может кончиться?..Господи, прости мне грехи мои тяжкие и научи, вразуми меня – что делать?…Как можно представить это мерзкое создание моей женой, господиии?..»
Уже совсем стемнело. Он поднялся и поплёлся домой.

Ночь была кошмарной. Никогда, ещё, не было такого чтоб он не спал ночью. Провалившись под утро в полуобморочное состояние не помогло ему найти , даже, малого успокоения. Очнувшись утром, первое, что пришло на ум – это вчерашнее испытание. Выхода из создавшегося положения он не видел и мысленно сказал сам себе:
— «Ну что делать в такой ситуации? Тут бессоные ночи не помогут. Прежде всего, я порядочный человек. Ребёнок мой и я обязан жениться! Может быть, из неё получится совсем неплохая жена, хозяйка и мать? Значит, это судьба и так должно быть! Я постараюсь создать ей условия, может она ещё и похорошеет?..»

Атлантов, не раздеваясь, с взволнованным лицом,вошел в кабинет редактора. Пихно был человеком проницательным и сразу спросил:
— Всё в порядке, г-н Атлантов? Мне показалось, Вы чем-то озадачены?
Михаил опустил глаза, покраснел, и немного помолчав, сказал:
— Дмитрий Иванович, могу я с Вами посоветоваться?
— О, такую просьбу я слышу от Вас впервые! Наверное, что-то очень серьёзное? Ну-ка ну-ка, что там у Вас?
Шутил редактор. Но Михаил медлил. Помедлив до неприличия долго, наконец, выдавил из себя:
— Дело в том, что я намерен жениться…
Редактор оживился:
— И Вы так нерешительно говорите об этом? Это-же прекрасно! Что за стеснительность, ей Богу! Разве таким тоном сообщают об этом важном намерении? И кто-же эта счастливая избранница? Как её зовут?
— Её зовут Нина…
— Нина…Ну что-ж, прекрасное древнее имя! Да, если обладательница этого имени ещё и хороша собой, а я нисколько не сомневаюсь в Вашем вкусе, тогда всё прекрасно, мой друг! Из какой она семьи и как её фами