Выйдя утром из дома, Вероника оглянулась, посмотрела на свои окна. Как хорошо! Ровный, спокойный, приветливый взгляд её окон сопровождал, поддерживал. Как муж — он всегда машет ей рукой вслед, выглядывая из лоджии.
…Вероника вдруг вспомнила большой двор их старого, довоенной постройки, дома вблизи Маяковки. Тогда ещё сохранились в центре Москвы, в Оружейном переулке, в кольце Миусс и Тверских-Ямских улиц, настоящие дворы, довоенные. Старые дворы, каскадами подворотен перетекающие в дворики…

Не Бог весть какой набор развлечений, нехитрых спортивных снарядов. Полуживой турник, другой поздоровее и в общении приятен, вот мальчишки на нем и подтягиваются — висят гроздьями, вместе и по очереди. Кривоватые качели, скособоченные карусели. По самый пояс вросший в землю пожилой барабан, на который всё-таки можно влезть и, держась за опасно торчащие, порченные ржавчиной железные перила, крутить его как можно быстрее, быстрее, быстрее, бегом на месте, вот здорово! Такая радость для ребенка. А еще старая песочница. Там прыгают-копошатся маленькие цветные пятнышки — малыши-грибки в белых панамках, так что и не разберешь, мальчик это или девочка, и усердно копают грязноватый влажный желто-серый песок совочками, лопатками, насыпают в разноцветные жестяные ведерки, колотят, утрамбовывая, опрокидывают, быстро-быстро изготавливая куличики. Рядом несколько порченых скамеек. Там днем сидят, вяжут чулки, кофточки, шарфики бабушки и няни, тесно сплетаясь языками, но успевая следить за перепорученными им мамами и папами чадами. Там по вечерам обнимаются-целуются влюбленные парочки. И грубо сколоченный домик в детский рост, куда, правда, залезать страшно — того и гляди, во что-нибудь вляпаешься, и запах там, вот какие, опять нагадили, но зато как волнующе интересно представлять, сидя там, внутри, что дом этот настоящий!

Вечно запертая дверь в чёрный ход, полусъеденный ржавчиной замок торчит в массивных петлях. Утопленный на полметра вход в подвал, стертые лестницы, и здесь тоже ржавый замок на полусгнившей двери. Лифт, пристроенный снаружи и нависающий над запертым черным ходом. А посреди двора два приподнятых на полметра небольших сооружения — будто дозорные башни в маленькой копии. Если заглянешь внутрь, видны заржавленные скобы, подобие лестницы, уходящие вниз, в черную глубину: там во время войны находилось бомбоубежище. Это — лаз в прошлое двора, улицы, города, страны…

Как же тянуло их, ребят, спуститься туда! Но это им строго запрещалось, ведь мамы и бабушки — свои и чужие — наблюдали за ними сверху,  из окон коммунальных квартир.
Лето. Ласковый доброжелательный денек, синее-синее небо, а на небе ни облачка, и приветливое оранжевое, еще не жаркое, толком не проснувшееся солнышко — гладит тебя своими теплыми ласковыми руками-лучами по лицу, волосам. Как горячо светит, как ярко пахнет летнее солнышко!
Во дворе уже с самого утра собралась разношерстная ребячья команда. Здесь и её непременный друг-приятель симпатяга Женька Розенфельд из соседнего подъезда, и несколько вредных пищалок-девчонок. Тощие ножки с выпирающими коленками и еще более тощие косички, а в косичках белые, коричневые, зеленые, голубые капроновые банты — прямо стрекозы!

Играют в войну, в героев. А главный заводила, герой этой компании — Лерка. Без него не обходилась ни одна игра. Высокий, старше их всех, отчаянно красивый и отчаянный воображала-хвост поджал мальчишка в летчиковском шлеме, а если на дворе прохладно, то и в летчиковской кожаной куртке — ни дать ни взять Валерий Чкалов, об-балдеть!

Летчик-пилотчик, улети на небо, дам тебе хлеба, черного и белого, только не горелого! — дразнили Лерку вредные девчонки-стрекозки. Но подойти поближе боялись. Бегали по газону, гонялись с сачками за бабочками — причудливыми глазастыми шоколадницами, изящными полупрозрачными лимонницами.

Странное имя — Лерка, может, Валерка? Он был тезкой её мужа, как странно! Мальчишка тогда пронзил её детское воображение. а было ей всего-то семь лет от роду. Он её и не замечал тогда. Пигалица.

Они играли в в прятки, догонялки, салочки, декламировали какие-то считалки, а главное, они, конечно же, играли войну! Попадали в плен к немцам-фашистам, томились в фашистских застенках, их допрашивали с пристрастием, их жестоко пытали, а они героически, беззаветно молчали, горя желанием отдать жизнь за родину. Потом наши наступали, и, конечно же, их героически освобождали.

«Где ж ты был-то всю жизнь, а, Лерка? — думала теперь взрослая Вероника, вспоминая Леркин летчиковский шлем, которым мальчишка так гордился. — С кем встречался, с кем жил? Если бы… может быть, кто знает?.. А возможно, я и встречала тебя на улице, случайно – но разве узнаешь теперь?»
Ведь эти дворы остались в детстве…

…И снова прибежало, постучалось теплое воспоминание. Вечереет, Маяковка, фонари, фары, смутные, потерянные в небытии времени тени прошлого, Пушкинская площадь, здание «Известий», бегущая строка старой-престарой, простой как дважды два, советской рекламы: «Храните деньги в сберегательной кассе», «Пейте томатный сок! Покупайте мороженое!» А что еще можно было покупать? Нет, неправа она! «Всем давно уж знать пора бы, как нежны и вкусны крабы» — это уже советская реклама в магазинах. Всем доступны были и, в общем, по карману сии жители морские.

В тот день напал на её землю ветер. Грозно гудел, будто в гигантскую трубу, сдувал с людей шапки, косынки, кепки — ветер! Пытался выхватить из рук сумки и временами, совсем ошалев от самого себя и надрываясь из последних сил, пронзительным разбойничьим свистом свистел в ближайшей подворотне — ветер. Какой яростный, нетерпимый, тревожный, неулыбчивый — ветер! Почему ей никогда не улыбнется солнце? Пусть северное, холодное, но — солнце?
Вот сейчас ветер-разбойник нагонит тучи, соберет их в темно-серое небесное воинство – и опять пойдет дождь. Да что же это за погода такая! И лето было холодное, промозглое, и вот теперь осень дождливая пришла ему на смену.
Листья на почерневшем от многодневного дождя тротуаре расположились причудливо, вызывая в памяти странно аляповатый рисунок. Точно какой-то ребенок вдруг схватил разноцветные фломастеры и, торопясь и пыхтя, размашисто изобразил на влажном от многодневного дождя асфальте, как на большом листе бумаги, неровные кружки, странные овалы, ощетинившиеся сердечки, отдаленно напоминавшие трефовую масть — рыжие, желтые, оранжевые с зелеными прожилками.

Уже подбегая к остановке автобуса, Вероника с изумлением прочитала на асфальте заботливый призыв, аккуратно выведенный белой масляной краской: «Русский! Живи трезво!»
Да разве это возможно? Она усмехнулась. Ох, уж этот нелогичный, сотканный из противоречий русский характер – тот самый, который умом не понять. И вообще давно пора отучить себя от дурацкой привычки читать надписи на заборах, асфальте, щитах, стенах!

Прокомментировать через Facebook или ВКонтакте

Добавить комментарий